Прядильщица Снов - Тория Кардело

Рома кивнул, соглашаясь, но потом внезапно напрягся.

— А папа? Когда папа придет? Он в другой больнице?

Тишина. Такая оглушительная, что даже звук капельницы исчез. Мама и бабушка снова переглянулись. Бабушкины губы задрожали, она отвернулась к окну. Мамины глаза вновь наполнились слезами.

— Папа… — она запнулась, и голос ее стал еще тише. — Папа в раю, Ромочка. Ему там хорошо.

Рома застыл. Внутри что-то оборвалось — маленькая, хрупкая ниточка, связывавшая его с миром детства, с миром, где всё хорошо.

— Нет, — сказал он тихо, но твердо. — Рая нет.

Это звучало как-то странно. Не по-детски. Будто говорил кто-то другой, взрослый, сидящий внутри него.

Мама вздрогнула, как от удара:

— Ромочка…

— Рая нет, — повторил он громче, чувствуя, как к горлу подступают слезы. — Папа не может быть в раю. Он должен быть с нами.

Слезы хлынули из его глаз неудержимым потоком. Он упал на колени рядом с маминой кроватью, уткнулся лицом в жесткое больничное одеяло и зарыдал — громко, отчаянно, без детского притворства. Кажется, тогда он впервые понял необратимость потери.

Мама гладила его по голове, и ее собственные слезы капали на его тёмные волосы.

— Тише, маленький, тише, — шептала она, словно колыбельную. — Мы справимся. Мы будем вместе. Всегда вместе.

В углу палаты тихо всхлипывала бабушка, скрывая лицо в платке.

* * *

Школьный коридор был прохладным и стерильным. Стены, выкрашенные в унылый зелёный, и линолеум, отполированный тысячами ног, создавали ощущение пустоты. В воздухе витали запахи мела, дешёвых дезодорантов и мокрых курток. За окнами раскинулся осенний Петербург, ставший чужим после бесконечных переездов.

Роману было тринадцать. Он ненавидел свою жизнь так сильно, что иногда думал о самоубийстве. Шесть лет прошло после пожара, шесть лет попыток начать всё сначала. Два года назад от инсульта умерла бабушка. Денег не было, семья постоянно переезжала из района в район, из одной съёмной квартиры в другую, а лицо мамы уже никогда не станет прежним.

Романа спасала только музыка. Он робко пытался творить под псевдонимом Ноктюрн и выкладывал свои произведения в сеть, надеясь, что кто-то их заметит. И его заметили, но не те, с кем он хотел бы поделиться своими чувствами.

— Эй, Ноктюрн! — насмешливый голос Макса Круглова, лидера класса, разрезал привычный шум перемены. — А ты знаешь, что моя мама видела твою мамку в магазине? Говорит, чуть не проблевалась!

Откуда они знали, как выглядела его мать? Неужели она приходила в школу?

Группа мальчишек — пять или шесть человек — окружила Романа, прижав его к стене у раздевалки. Высокие, крепкие, они смотрели на него — тощего, бледного — с тем особым презрением, которое подростки приберегают для самых слабых.

— Отвали, — Роман попытался протиснуться между ними, но его грубо толкнули обратно к стене.

— Куда собрался, композитор хренов? — Макс сунул ему под нос телефон с фотографией. — Глянь, я её заснял. Классная фотка, правда?

На экране появилось лицо его матери — или то, что от него осталось. Шрамы покрывали когда-то красивые черты, стягивая кожу, искажая черты до неузнаваемости. Один глаз почти не открывался, губы деформировались, нос искривился.

Сердце Романа заколотилось, как бешеное. В висках застучала кровь. Руки сами собой сжались в кулаки.

— Полюбуйтесь на его мамку! — Макс повернул телефон к другим ребятам. — Да на неё без блевотины не взглянешь! Теперь понятно, почему его батя свалил!

— Он не свалил, — едва слышно произнёс Роман. — Он умер.

— Чего? — Макс наклонился ближе, делая вид, что не расслышал. — Умер? Да я бы тоже умер, если бы пришлось трахать такое чудовище!

Раздался смех. Громкий, жестокий смех подростков, не знавших, что такое настоящая боль. Человеческая жестокость заразнее любого вируса, она проникает глубже, живет дольше. Она — самая живучая тварь на планете.

— А ты сам-то на что надеешься, Ноктюрн? — продолжал Макс, входя во вкус. — Думаешь, твоя сопливая музычка кого-то впечатлит? — он пропел одну из его мелодий, разумеется, фальшиво, кривляясь.

Мальчишки засмеялись ещё громче. Одна из девочек, проходивших мимо, хихикнула, прикрыв рот ладошкой.

— Может, ты на своих выступлениях мамку на сцену будешь выводить? — не унимался Макс. — Для устрашения публики! Типа: смотрите, а то с вами тоже такое случится, если не купите мой альбом!

Роман рванулся вперёд, но его перехватили, вжали в стену ещё сильнее.

— А ещё говорят, она его батю в огне бросила, — подал голос щуплый Олег, главный прихвостень Макса. — Типа сама выбралась, а мужа кинула. Потому что он ей изменял.

— Заткнись! — крикнул Роман, и голос его сорвался, стал высоким, детским. — Просто заткнись!

— О, мы задели его нежные чувства! — Макс схватил Романа за воротник рубашки. — Слушай сюда, Ноктюрн. Ты ничтожество. Твоя мамаша — монстр. И все это знают. Так что будь паинькой, или твои нотные тетрадки могут случайно порваться. Или сгореть. Как твой…

Он не дал Максу договорить. Что-то внутри щёлкнуло, сломалось — должно быть, тонкая перегородка между терпением и яростью. Рука сама метнулась вперёд, выхватила телефон, а затем — короткое, резкое движение. Телефон описал нелепую дугу в воздухе, словно пытаясь взлететь, и рухнул на кафельный пол коридора. Звук был оглушительным. Хруст стекла — и тишина. Абсолютная тишина, когда даже дыхание казалось шумом.

Макс перестал смеяться. Его лицо из насмешливого стало растерянным, потом — испуганным, а затем — яростным.

Он медленно наклонился, поднял телефон, провёл пальцем по экрану. Паутина трещин исказила изображение, разрезав черты его матери на осколки — совсем как шрамы на её настоящем лице.

— Ты что наделал, урод? — голос Макса дрогнул, поднимаясь от шёпота до крика. — Ты охренел? Это айфон!

Роман знал, что произойдёт дальше. Знал по тому, как напряглись плечи всей свиты Макса, по тому, как сузились их глаза, по тому, как они переглянулись — чётко, слаженно, словно стая хищников, почуявших добычу.

— Ну что, пацаны, покажем ему? — Макс уже не кричал. В его голосе появились ледяные нотки. И это звучало страшнее крика.

Первый удар обжёг щёку Романа, второй пришёлся на скулу, третий — в живот. Воздух вышибло из лёгких, он согнулся пополам, пытаясь вдохнуть. Они оттаскивали его куда-то, а он не мог сопротивляться — ноги заплетались, в глазах темнело.

— В толчок его! К мамке! — выкрикнул кто-то, и Роман почувствовал, как его вталкивают в мужской туалет. Запах хлорки ударил в нос, смешиваясь с дешёвым табаком и ещё чем-то тошнотворным.

— Давай, урод, поздоровайся с белым другом! Может, там тебе будет лучше, чем с твоей уродливой мамашей!

Они прижали его к стене, двое держали за руки, кто-то пытался схватить