Обмен разумов (сборник) - Роберт Шекли

– Похоже, что мой, – сказал Кармоди.

– Интересное место, – заметил Приз. – Оживленное. Мне нравится.

– Угу, – неохотно сказал Кармоди, не совсем понимая, какие чувства испытывает, вдыхая дым отечества.

Он двинулся к центру. В Риверсайд-парке зажигали огни. Матери с детскими колясочками спешили освободить его для громил и полицейских патрулей. Смог наползал по-кошачьи бесшумно. Сквозь него дома казались заблудившимися великанами.

Сточные воды весело бежали в Гудзон, а Гудзон весело вливался в водопроводные трубы.

– Эй, Кармоди!

Кармоди обернулся. Его догонял мужчина в деловом костюме, тапочках, котелке и с белым полотенцем на шее. Кармоди узнал Джорджа Марунди, знакомого художника не из процветающих.

– Здорово, старик, – приветствовал его Марунди, протягивая руку.

– Здорово, – отозвался Кармоди, улыбаясь, как заговорщик.

– Как живешь, старик? – спросил Марунди.

– Сам знаешь, – сказал Кармоди.

– Откуда я знаю, – сказал Марунди, – когда твоя Элен не знает.

– Да ну!

– Факт! Слушай, у Дика Тэйта междусобойчик в субботу. Придешь?

– Факт. А как Тэйт?

– Сам знаешь.

– Ох, знаю! – горестно сказал Кармоди. – Он все еще того?.. Да?

– А ты как думал? – спросил Марунди.

Кармоди пожал плечами.

– А меня ты не собираешься представить? – вмешался Приз.

– Заткнись, – шепнул Кармоди.

– Эй, старик! Что это у тебя, а? – Марунди наклонился и уставился на запястье Кармоди. – Магнитофончик, да? Сила, старик! Силища! Ты сам его программировал? Да?

– Я не запрограммирован, – сказал Приз. – Я автономен.

– Во дает! – воскликнул Марунди. – Нет, на самом деле дает! Эй, ты, Микки Маус, а что ты еще можешь?

– Пошел ты, знаешь куда!.. – огрызнулся Приз.

– Прекрати! – угрожающе шепнул Кармоди.

– Ну и ну! – восхитился Марунди. – Силен малыш! Правда, Карми?

– Силен! – согласился Кармоди.

– Где достал?

– Достал? Там, где был.

– Ты что, уезжал? Так вот почему я не видел тебя чуть ли не полгода.

– Наверное, потому, – согласился Кармоди.

Кармоди уже собирался ответить, будто он все время провел в Майами, но его вдруг словно кто за язык дернул.

– Я странствовал по Вселенной, – брякнул он. – Я был в глубинах Космоса и познакомился накоротке с некоторыми его обитателями. Они – такая же реальность, как и мы, и пусть все знают об этом.

– Ах, вот что! – Марунди понимающе кивнул. – Значит, и ты тоже «пустился в странствие»!..[41]

– Да, да, я странствовал...

– Сила! Как забалдеешь, сразу полетишь. И в полете том ты постиг молекулярное всеединство мира и услышал тайные голоса своего тела?

– Не совсем так, – сказал Кармоди. – Что касается моего конкретного Странствия, то я преимущественно слушал тайные голоса других существ и, выйдя за пределы лично-молекулярного, постиг внешне-атомное. Мое Странствие убедило меня в реальности существ, отличных от меня, хотя сущность их осталась скрытой.

– Слушай, старик, так ты, похоже, раздобыл настоящие «капельки», а не какую-то разбавленную дрянь? Где достал?

– Капли чистого опыта добывают из дряни бытия, – сказал Кармоди. – Суть вещей хочет познать каждый, а открывается она лишь избранным.

– Темнишь, да? – хихикнул Марунди. – Ладно, старина! Теперь все так. Ничего. Я и с тем, что попадается, неплохо залетаю.

– Сомневаюсь.

– Не сомневаюсь, что сомневаешься. И шут с ним. Ты куда, на открытие?

– Какое открытие?

Марунди вытаращил глаза:

– Старик, ты до того залетался, что, оказывается, уже совсем ничего не знаешь! Сегодня открытие самой значительной художественной выставки нашего времени, а может, и всех времен и народов.

– Что же это за перл творения?

– Я как раз иду туда, – сказал Марунди. – Пойдешь?

Приз принялся брюзжать, но Кармоди уже двинулся в путь.

Марунди сыпал свежими сплетнями: о том, как Комиссию по Антиамериканской деятельности уличили в антиамериканизме, но дело, конечно, ничем не кончилось, хотя Комиссию и оставили под подозрением; о новом сенсационном проекте замораживания людей; о том, что пять воздушно-десантных дивизий сумели вчера уничтожить целых пять партизан Вьетконга; о диком успехе многосерийного телефильма «Эн-би-си» – «Чудесные приключения в золотом веке капитализма». Кармоди узнал также и о беспрецедентном патриотизме «Дженерал Моторс», пославшей полк миссионеров на границу Камбоджи. И тут они дошли до 106-й улицы.

Пока Кармоди не было, здесь снесли несколько домов и на их месте выросло новое сооружение. Издали оно выглядело как замок, но таких замков Кармоди еще не доводилось видеть. И он обратился за справкой к своему спутнику, вдохновенному Марунди.

– Работа великого Дельваню, – сказал тот, – автора «Капкана Смерти-66», знаменитой нью-йоркской эстакады, по которой еще никто не проехал от начала до конца без аварии. Это тот Дельваню, что спроектировал Флэш-Пойнт-Тауэрс – новейшие чикагские трущобы. Это единственные трущобы в мире, форма которых вытекает из содержания, то есть первые трущобы, которые прямо и гордо были задуманы именно как наисовременнейшие трущобы и объявлены «необновляемыми» Президентской комиссией по художественным преступлениям в Урбан-Америке.

– Да, помню. Уникальное достижение, – согласился Кармоди. – Ну а это как называется?

– Шедевр Дельваню, его опус магнус. Это, друг мой, Дворец Мусора!

Дорога к Дворцу была искусно выложена яичной скорлупой, апельсиновыми корками, косточками авокадо и выеденными раковинами устриц. Она обрывалась у парадных ворот, створки которых были инкрустированы ржавыми матрацными пружинами. Над портиком глянцевитыми селедочными головами был выложен девиз: «Расточительность – не порок, умеренность – не добродетель».

Миновав портал из прессованных картонных коробок, Кармоди и художник пересекли открытый двор, где весело сверкал фонтан напалма. Прошли зал, отделанный обрезками алюминия, жести, полиэтилена, полиформальдегида, поливинила, осколками бакелита и бетона и обрывками обоев под орех. От зала разбегались галереи.

– Нравится? – спросил Марунди.

– Н-не знаю, – замялся Кармоди. – А что все это такое?

– Музей. Первый в мире музей человеческих отбросов.

– Вижу! И как восприняли эту идею?

– К удивлению, с величайшим энтузиазмом! Конечно, мы – художники и интеллектуалы – знали, что все это правильно, и все же не ожидали, что широкая публика поймет нас так быстро. Но у нее оказался хороший вкус, и на этот раз публика сразу ухватила суть. Она почувствовала, что именно это – подлинное искусство нашего времени.

– Почувствовала? А мне что-то не по себе...

Марунди взглянул на него с сожалением.