Классические книги о прп.Серафиме Саровском - библиотека прп.Серафима Саровского http://sl.btv.ru/

И сам о. Серафим с похвалою отзывался о ней. Посылая в Казанскую общину новую послушницу, племянницу Евдокии, впоследствии монахиню Ермионию, которая и рассказывала все это автору Летописи, батюшка сказал тетке: “Отведи ее к матушке Ксении Михайловне”. А обращаясь к отроковице, добавил: “Во, матушка! Ксения-то Михайловна — жизни высокой. Бич духовный, матушка!” “И вправду, — дополняет мать Ермиония, — она была строга: станет выговаривать, думаешь, вот-вот убьет, сейчас тут умрешь. А кончит, сделается прещедрая”. И велит, бывало, дочери Ирине прочитать соответственное Житие святого. Сама-то она была неграмотна. “Вот видишь ли, Евдокиюшка: как трудно идти-то в Царствие Небесное? Ведь оттого так-то я и выговариваю. — Ну, матушка, иди”. А потом или сама сунет, или дочери велит дать какой-нибудь подарок.

Но и при всем том о. Серафим не вполне одобрял ее крайности. Например, он просил ее умерить строгость церковного устава, который она держала по Саровскому образцу. Но она решительно отказала в этом батюшке, ссылаясь на правила, заведенные еще при о. Пахомии. Может быть, это было одною из причин, почему о. Серафим потом создал свою общину. Недоволен был батюшка и строгостью в пище у матери Ксении. Ксения Васильевна (мать Капитолина) рассказывала следующее: “У нас в трапезе была стряпухой строгая-престрогая сестра. Всем была хорошая сестра; да как еще то было при матушке Ксении Михайловне в старой обители, а матушка-то Ксения Михайловна, не тем будь помянута, была очень скупенька, — так строго заведено было, что по правде, частенько сестры-то друг у друга хлебец тихонько брали. Вот и узнал это батюшка Серафим, да и потребовал ее к себе. Пришла она, и я в то время была у батюшки. Отец Серафим разгневался на нее и так страшно, строго и грозно ей выговаривал, что страх и ужас охватил меня”. Та ссылалась на приказы начальницы. А о. Серафим ей “все свое”: “Так что же, что начальница! Не она моих сироточек-то кормит, а я их кормлю. Пусть начальница-то и говорит: а ты бы потихоньку давала да не запирала. Тем бы и спаслась! Нет, матушка, нет тебе моего прощения! Сиротам да хлеба не давать?” Вскорости эта сестра занемогла и умерла.

Кочеулова управляла Казанскою общиной долго, сорок три года.

Перед своею смертью она дала приказание, чтобы в течение сорокоуста принимать и кормить всех странников. И совершилось нечто необычайное: имевшихся запасов муки, крупы и пшена должно было бы хватить на половину срока, а их достаточно оказалось на все 40 дней. “И все тогда очень дивились этому!” — рассказывала старица Дарья Трофимовна, бывшая в то самое время там на стряпушечьем послушании… Ин — суд Божий, ин — человеческий… Бог один — истинный судия! Иные святые были при жизни строгими: различны у Бога дары Духа.

После смерти в келье Ксении остались очень немногие, но характерные предметы: икона Скорбящей Божией Матери, картины страстей и бичевание Спасителя… Все такое — суровое… А из ее вещей — начальнический посох, символ власти и строгости, и еще — часы с боем, взятые из Тулы, для точности распределения порядков.

Наряду с этою Казанской общиною, всего лишь в 100–150 саженях, образовалась параллельная обитель, соответственно Серафимова, или “Мельничная”, которая и является детищем Преподобного. История ее такова.

Как уже было сказано, о. Серафим руководил устройством обители из Сарова. Поэтому ему нужен был помощник, который непосредственно заведовал бы всем делом на месте, и притом был преданным и совершенно послушным о. Серафиму. Такого служку и послал Бог старцу в лице Михаила Васильевича Мантурова, о коем уже упоминалось прежде. Он был помещиком в Ардатовском уезде в с. Нуча и жил там с сестрою своею, Еленою Васильевною, и с женою, Анною Михайловною. Неожиданно он заболел воспалением ног, так что выпадали даже косточки из тела. Не найдя спасения у врачей, он отправился за 40 верст в Саров к о. Серафиму. И здесь, как уже было рассказано, батюшка сотворил “первое” чудо исцеления. В благодарность за это в 1822 году о. Серафим и предложил Михаилу Васильевичу послужить святому Дивеевскому детищу. Взглянув на него особенным образом, он весело сказал: “Вот, радость моя, все, что ни имеешь, отдай Господу и возьми на себя самопроизвольную нищету!” Не без смущения и колебаний Мантуров все же решился на предложение исцелителя: “Согласен, батюшка! Что же благословите мне сделать?” — “А вот, радость моя, помолимся, и я укажу тебе, как вразумит меня Бог”. И с этого момента они расстались друзьями навеки и слугами Царицы Небесной по устроению Ее четвертого удела. С той поры о. Серафим стал звать его Мишенькой. По благословению батюшки, Мантуров продал свое имение в Нуче и купил 15 десятин в с. Дивееве на указанном ему месте для будущей обители… Много пришлось терпеть ему насмешек и ропота от молодой жены, да еще и лютеранки тогда. Но он все вынес ради послушания батюшке, и в следующем году о. Серафим уже принялся за осуществление своего дела.

Однажды он потребовал к себе Михаила Васильевича. Когда тот прибыл, батюшка взял колышек, перекрестился, поцеловал его и велел Мантурову сделать то же самое. Потом неожиданно поклонился своему Мишеньке в ноги и велел ему вбить тот колышек в землю, в совершенно точно указанном ему месте в Дивееве, впереди Казанской церкви. Поехал Михаил Васильевич туда и в ужасе увидел, как поразительно точно определил все о. Серафим, будто бы он только что сам там был. Исполнив послушание, он воротился к Батюшке. Отец Серафим снова молча поклонился ему в ноги и был необыкновенно радостен и весел… Прошел год. Отец Серафим снова зовет Мишеньку, дает ему теперь уже 4 колышка и приказывает вбить их около первого и обсыпать камешками для приметы. И снова поклонился ему старец после исполненного послушания… А через два года на этом самом месте возникнет мельница для Дивеевских сирот. Так начиналась славная обитель…

К ней стал подготавливать мало-помалу батюшка и обитательниц. Среди них особое место занимает сестра Мишеньки, упомянутая Елена Васильевна. Семнадцатилетнею веселою девушкой она сделалась невестою. Но потом беспричинно охладела к жениху. Однажды она явно увидела беса и дала обещание Матери Божией быть монахиней. С этих пор она совершенно изменилась характером и стала читать духовные книги. А вскоре отправилась к о. Серафиму и стала просить его благословить ее на монашество. Но он настойчиво три года твердил ей, что у нее будет жених и она должна готовиться к браку. Напрасно Елена Васильевна отрекалась от этого. Старец все повторял о браке. Это еще более укрепляло ее в избранном и обещанном пути. А через три года батюшка неожиданно позволил ей отправиться на испытание в Казанскую общинку. На крыльях радости полетела она в Дивеево и была принята Ксенией Михайловной. В маленьком чуланчике погребла себя молодая барышня: ей тогда (1825 г.) было всего лишь 20 лет. В непрестанной молитве Иисусовой и чтении книг провела она месяц. Вдруг зовет ее батюшка и объявляет ей, что теперь пора обручаться с Женихом. Зарыдала Елена Васильевна: “Не хочу я замуж!” Но о. Серафим объяснил ей, что Жених ее — Господь. И велел Ксении Михайловне облачить ее в “черненькую одежду” иноческую. Дав ей правила жизни, особенно молчания, он отпустил ее восторженною в общину. Но временами посещала она духовного отца своего. Однажды она была вызвана батюшкой в Саров, и ей дано было чрезвычайное послушание — умереть вместо брата. Она, как уже известно, согласилась; но, вернувшись в монастырь свой, слегла и стала готовиться к кончине: часто приобщалась; сподобилась видения райских обителей, Матери Божией, и даже Самого Господа. За три дня до смерти ее о. Серафим прислал ей выдолбленный им дубовый гроб. На нее надели рубашечку его, платок и манатейную ряску, а под платочек подложили шапочку из поручей батюшки, которую сам он надел на нее после пострига в 1828 году. Накануне праздника Троицы, 28 мая 1832 года она тихо скончалась. Провидев это духом, святой старец посылал всех в Дивеево: “Скорее, скорее грядите в обитель: там великая госпожа ваша отошла ко Господу!” Когда же узнал, что сестры очень плачут по усопшей, он, растревоженный, все ходил по своей келье и говорил (как передает сосед, о. Павел): “Ничего не понимают! Плачут!.. А кабы видели, как душа-то ее летела, как вспорхнула! Херувимы и Серафимы расступились! Она удостоилась сидеть недалеко от Святыя Троицы, аки дева! Лишь радоваться нам, а не плакать должно!” И при этом, в сороковой день ее кончины, о. Серафим предсказал, что “со временем ее мощи… будут почивать открыто в обители”. Для этого он и сделал ей такой же дубовый гроб, как и самому себе. По смерти рабы Божией Елены Васильевны остались две иконы Божией Матери и икона Спасителя, несущего крест, разработанная разноцветным бисером самою ею…

Так исключительно особенна была и кончина ее. Не менее, если только не более, была дивна судьба и другой послушницы из послушниц о. Серафима, схимонахини Марфы, скончавшейся на три года раньше.