Самое ужасное путешествие - Эпсли Джордж Беннет Черри-Гаррард

Теперь можно и отдохнуть! И какое счастье, что не надо больше подгонять этих измученных пони. Настал час, когда им суждено успокоиться навеки. Это было ужасно. Лагерю дали название Бойня.

Отс подошёл к Скотту, стоявшему в тени горы Хоп. «Ну, Титус, поздравляю», — сказал Уилсон. «А я вас благодарю», сказал Скотт.

Так закончился барьерный этап нашего путешествия.

ГЛАВА X. ПУТЕШЕСТВИЕ К ПОЛЮСУ (продолжение)

Южный поход должен выполнять основную задачу экспедиции… Не следует закрывать глаза на то, что научная общественность, равно как и широкие круги публики, будет судить о результатах научной работы экспедиции в зависимости от того, выполнила ли она свою главную задачу. Если да, то перед ней откроются все дороги, её работа будет изучена с должным вниманием. Если же нет, то даже самые блестящие результаты могут остаться незамеченными или забудутся, во всяком случае на время{120}.

2. ЛЕДНИК БИРДМОРА

Пони протащили двадцать четыре недельных рациона провианта на четверых от подножия ледника приблизительно на пять миль вверх по течению, но мы всё равно выбились из графика. Уже несколько дней мы пользовались высотным рационом, то есть провизией, которую по плану не следовало трогать до закладки Ледникового склада, а до намеченного местонахождения склада оставался ещё день пути. Повинна в том, конечно, была пурга, но кто мог ожидать её в декабре, одном из двух самых спокойных месяцев в Антарктике? Ещё более серьёзным препятствием явился рыхлый свежевыпавший снег, словно пухом прикрывший всю землю, в котором мы обычно тонули по колено, а сани зарывались до перекладин, бороздивших сугробы. Шеклтону благоприятствовала ясная погода, в низовьях ледника он нашёл лёд без снега{121}, Скотт же справедливо сетовал на то, что ему не повезло. Десятого декабря мы лишь к полудню закончили все приготовления к тому, чтобы дальше своими силами везти сани.

Здесь мы оставили конину для людей и собак, трое десятифутовых саней, одни двенадцатифутовые и огромное количество одежды и конской сбруи. Для начала образовали три упряжки по четыре человека — на долю каждой приходилось около 500 фунтов груза — в таком составе:

1 — Скотт, Уилсон, Отс, старшина Эванс;

2 — лейтенант Эванс, Аткинсон, Райт, Лэшли;

3 — Боуэрс, Черри-Гаррард, Крин, Кэохэйн.

Вторая упряжка уже тянула сани несколько дней, причём двое — лейтенант Эванс и Лэшли — ещё с тех пор, как в Угловом лагере вышли из строя вторые моторные сани; естественно, она была слабее остальных. Кроме этих трёх саней, 600 фунтов груза и 200 фунтов провианта для Нижнего ледникового склада везли две собачьи упряжки, проявившие себя как нельзя лучше. Складывалось впечатление, что Амундсен правильно выбрал средство передвижения{122}.

Ворота представляют собой брешь в горах, так сказать, боковую дверь, ведущую на огромный ледник с сильно изрезанной поверхностью. Ко времени ленча мы добрались до перевала, но милю до первоначальной точки преодолевали шесть мучительных часов. Пока можно было, везли сани, идя на лыжах, но наступил такой момент, когда они только мешали.

Сняли их — новая беда: проваливаемся по колено, сани же буксуют и ни с места. Зато сбруя тем временем высыхает на солнце, при малейшей возможности мы раскладываем спальники для просушки, а после 425 уставных миль снежного пути зубцы из красного гранита ласкают глаз. Ворота забиты снегом в огромном количестве, накопившемся между горой Хоп слева от нас и материком справа. Из книги Шеклтона мы знали, что Бирдмор — очень коварный ледник. Достигнув перевальной точки, поели, а ближе к вечеру начали спуск и стали лагерем уже на самом краю ледника. Но вот огорчение: как мы и опасались, его покрывал рыхлый снег, настолько глубокий, что не видно было даже признаков твёрдого льда, о котором сообщает Шеклтон.

«Палатки ставили при довольно сильной позёмке и ветре, он и теперь ещё дует и, надеюсь, будет дуть и дальше, ибо каждый час он уносит несколько дюймов мягкого порошкообразного снега, в котором мы вязли целый день»[211].

Одиннадцатого декабря перед выходом заложили Нижний ледниковый склад: три недельных высотных рациона, два ящика галет на крайний случай, что тоже норма на три недельных пайка, и два бачка керосина. Этой провизии трём возвращающимся партиям должно с лихвой хватить до Южного барьерного склада. Кроме того, мы оставили банку спирта для разжигания примуса, бутылку бренди для медицинских надобностей и кое-какие ненужные вещи из личного и экспедиционного снаряжения. На сани погрузили восемнадцать высотных недельных рационов, три мешка с провиантом на текущую неделю и, сверх того, огромное количество галет — десять ящиков, помимо трёх, содержавшихся в расходном рационе для трёх партий; восемнадцать бачков керосина, две банки спирта для разжигания примуса и немного рождественских лакомств, упакованных Боуэрсом. Каждый рацион был рассчитан на пропитание четырёх человек в течение одной недели.

Всё это время, пока мы брели по глубокому снегу, одометры не действовали и пройденное расстояние приходилось каждый день вычислять самим.

«Работали сегодня в поте лица, но, по-моему, это был один из самых удачных наших дней. До старта часа два потратили на устройство склада, после чего пошли прямо на середину большого вала сжатия. Собаки шли сзади и очень хорошо тянули десять ящиков галет. Вскоре мы увидели огромный валун, Билл и я связались и полезли его осматривать. Это кусок очень грубого гранита, почти гнейса, с вкраплениями больших кристаллов кварца, сверху цвета ржавчины, а внутри — если отломать кусочек — розоватый, с прожилками кварца. Такая большая глыба не могла быть принесена ветром со стороны, да и окружающие ледник скалы походят на неё. Вместо того чтобы двигаться под большим утёсом, где разместил свой склад Шеклтон, мы взяли курс на гору Киффин, то есть на середину ледника, и ко времени ленча прошли две или три мили. Куда ни глянь, всюду трещины, но мы ухитрялись на лыжах перебираться через них, а собак спасал глубокий снег»[212].

В то утро собаки подвергались несомненной опасности. После ленча их отправили обратно домой. И так они прошли намного дальше, чем предполагалось по замыслу, им бы уже следовало быть на мысе Хат, да и задерживать их теперь было никак нельзя — кончался корм. Мы, пожалуй, несколько переоценивали их силы — Боуэрс, например, писал:

«Собаки в превосходной форме, они мигом домчат Мирза и Дмитрия обратно. Я полагаю, что они смогут делать до 30 миль в день и почти к Рождеству будут дома».

Но когда мы возвратились в хижину, Мирз рассказал, что возвращение далось собакам нелегко. Сейчас, однако,

«они в мгновение ока сорвались с места и во весь опор помчались по проложенной колее. Видеть я их не мог (из-за снежной слепоты), но слышал знакомые команды; последние животные покинули нас»[213].

Мало нам было — так в последующие четыре дня снежная слепота{123} поразила половину наших людей. Когда мы достигли Бирдмора, Боуэрс записал в дневнике:

«Боюсь, я дорого заплачу за то, что вчера вёл пони без защитных очков. Правый глаз у меня совсем закрылся, а левый довольно сильно распух. Если это снежная слепота, то она продержится дня три-четыре. Боюсь, на сей раз я попался. Мне больно смотреть на бумагу, глаза жжёт, словно кто-то насыпал в них песку».

И далее:

«Четыре дня не вёл дневник: адски болели глаза, а спина разламывалась от тяжелейшей работы — такой мне ещё не доводилось выполнять… Я слеп, как летучая мышь, Кэохэйн, из моей упряжки, тоже. Рядом со мной идёт Черри; Крин и Кэохэйн — позади. Я залепил очки пластырем, чтобы защититься от света, только в центре оставил маленькое отверстие, сквозь которое вижу лишь кончики моих лыж.

Но из-за испарений очки беспрестанно запотевают, из глаз текут слёзы, вытереть их на ходу я не могу — обе руки заняты лыжными палками; сани же нагружены так тяжело (на них теперь лежит поклажа, которую везли собаки), что останавливаются, стоит хотя бы одному чуточку ослабить усилия. Нам удавалось продвигаться лишь небольшими пробежками в несколько сот ярдов, после чего сани зарывались в снег так глубоко, что превращались как бы в плуг. Между тем, труднее всего даже не идти, а сдвигаться с места — чтобы сани тронулись, приходится дёргать их изо всех сил раз десять, а то и пятнадцать»[214].

Слепота поразила стольких отчасти из-за тягот последнего напряжённого перехода с пони, отчасти же по нашей оплошности: как-то не сразу поняли, что теперь, при дневных походах, мы больше подвержены воздействию солнца, а значит, следует принимать дополнительные меры предосторожности. Прекрасно помогали кокаиновые и цинко-сульфатные таблетки из аптечки, но и примочки из дважды прокипячённых чаинок, обычно выбрасываемых, на куске хлопчатобумажной ткани, хорошо снимали боль. Таниновая кислота, содержащаяся в листьях чая, обладает вяжущими свойствами. При снежной слепоте человек всё равно практически ничего не видит, так что и с глазами, завязанными носовым платком с примочкой, он работник не хуже.