Узор из шрамов - Кэйтлин Свит

Он присел подле Раниора, я — рядом с Мамбурой.

— Что теперь произойдет? — спросила я. Искренний вопрос, который казался страннее, чем вся моя ложь.

Телдару улыбнулся и положил ладонь на лезвие меча.

— Давай посмотрим.

Кончик копья оказался острее, чем я ожидала: наверное, Телдару наточил его, когда снял с потолка ванной комнаты. Я смотрела, как кровь с моей ладони капает на пятнистую плоть Мамбуры — две капли, три, а затем вокруг меня выросли алые небеса его Иного мира.

Небеса не пусты, как это было, когда мы начали его воссоздавать. Зеленые холмы не голые. Пути Мамбуры пульсируют среди образов, густых, как лес или облако. Я стою на коленях, цепляясь за почву. Разбивается волна, рыба задыхается в грязи; обнаженный человек лежит спиной вверх на пляже из черного камня, улыбаясь во сне; алое перо вылетает во тьму из дождя искр. Все эти вещи расплываются, становятся резкими и расплываются вновь, слой за слоем, а среди этого — я одна. Телдару, который смог бы меня удержать, нет.

Я слышу его. Он кричит издалека, но при этом близко; я знаю, что если попытаюсь, смогу до него дотянуться. Поначалу это просто крик, который превращается в слова: «Два тела, Нола! Два сразу! Посмотри и найди его руку…»

Посмотри.

Я смотрю сквозь мельтешение образов. За небесами я вижу другой слой. Кровь увлекает меня вдоль Путей, я вытягиваю руку в попытке удержаться от надвигающегося падения, и вокруг моей руки возникает другая. Мои пальцы оказываются внутри чужих пальцев. Моя ладонь касается большей ладони. Кружится голова, меня тошнит, но спустя секунду я сжимаю кулак, сгибаю руку, и странность чужой кожи поверх моей уже не такая сильная.

Я воссоздала тебя, Огненная Птица, думаю я, а теперь я внутри тебя.

Я сажусь. У щеки пробегает краб; женщина в синем платке наклоняется и целует мой лоб; слой лавы поднимается и расходится волнами. Я двигаюсь мимо, дальше. Я чувствую кожаную одежду. Мои пальцы помнят, как надевать ее и застегивать ремни. Рука помнит, как поднимать древко и уравновешивать его, чтобы бронзовый наконечник не нырял вниз. Я смотрю, как поднимается копье. Вижу бледное лицо человека за дальними холмами и блестящий меч. Помню ярость и жажду боя.

Я делаю выпад.

«Нет!», кричит кто-то губами бледного человека, и «Нет» кричу я, Нола, извиваясь внутри чужой плоти, пытаясь быть сильнее нее. У меня получается. Я замираю, и замирает он, хотя я едва не теряю сознание от усилий, которые нужны, чтобы удержать нас обоих. Под весом небес и памяти дыхание оставляет меня.

Я кашляла. Во рту была кровь. Я попыталась сплюнуть, но кровь просто потекла с подбородка. Я лежала на животе; все тело болело. Прислонившись щекой к выступу, я подумала, что еще не вернулась, что застряла в Ином мире, на Пути, который скоро окутает меня со всех сторон. Но через некоторое время я подняла голову и с трудом разлепила глаза. Передо мной было пятнистое бедро. Из-за черных мушек кожа словно пульсировала. Я лежала на ногах Мамбуры. Я приподнялась, скуля, как Борл, и поняла, что Мамбура сидит. Он сидел вертикально, а его левая рука лежала на полу и держала древко копья.

Я села на корточки, держась за саркофаг. Меня вырвало одним воздухом. Сквозь извивающиеся мушки я смотрела на Телдару, который прислонялся к спине Раниора.

«Игрушки, — подумала я. — Все мы игрушки, и все мы ждем, когда чья-то рука начнет дергать за ниточки».

— Твой человек, — устало сказала я, подбирая слова, которые бы не запустили проклятье. Телдару повернул голову. — У него были образы? Воспоминания?

Телдару медленно моргнул, как это делали герои. Облизал губы, но ничего не сказал.

— Телдару, они снова настоящие. Они стали самостоятельными.

Он опустился на четвереньки и, оттолкнувшись, сел на корточки.

— Нет, — ответил он и встал. Пошатнулся, упал на одно колено, потом на оба, не сводя с меня глаз. — Они наши — наши! — И закашлялся так, что изо рта и носа пошла кровь.

Несколько часов спустя. Перед рассветом.

— Что будет, когда они встретятся? Что если один ударит другого? Нас тоже ранит?

— Этого не случится. Да, они встретятся, да, станут сражаться и скрестят свое оружие раз или два, а потом я усмирю обоих. Видение госпожи Нолы сбудется. Все рады.

— Простите, Мастер, а что вы скажете, когда люди спросят о том, как они вообще встретились? Как они вернулись к жизни?

— Хватит вопросов, любимая. Они еще слишком вялые — моя вина, знаю, но они меня просто вымотали.

— Ты опять скажешь, что не при чем? Скажешь, что это я… — У меня перехватило дыхание. Я не подумала об этом раньше, да и как такое могло придти мне в голову?

— Тихо, Нола. Иди сюда, дорогая, ну же… тихо, тихо… Вот так.

И он снова взял меня на полу гробницы Раниора. Но теперь, когда все кончилось, я не убежала.

Ясным летним днем моабу Бантайо и испа Нелуджа вошли в Сарсенай. Их охраняло четверо белакаонских копьеносцев. На этот раз барабанов не было. Остальные белакаонцы — сотни, по словам наших солдат, — разбили лагерь за холмом Раниора.

— Мало, — шипел Телдару. — Почему их так мало? Эти сотни могут быть теми, кто ушел из города. Где его армия?

Бантайо и Нелуджу проводили в Тронный зал, из которого убрали все, кроме одного стола, превращенного в похоронный, украшенного оранжевыми и зелеными цветами островов. На нем лежала Земия. Она была мертва уже несколько недель, но благодаря стараниям целителей, которые обхаживали и мертвецов, и живых, выглядела нетронутой и чистой, словно отдыхала, сложив руки на груди.

Бантайо на нее даже не взглянул. Он смотрел на Халдрина, который стоял у стола. Камни на золотистой одежде моабу замерцали, когда он поднял руку и указал на короля.

— Что вы сделаете, — с металлом в голосе произнес Бантайо, — чтобы восстановить урон, нанесенный чести моей страны?

— Моабу. — Халдрин был очень бледен, но говорил увереннее, чем когда бы то ни было со дня рождения Лаиби. — Мы обсудим это — сейчас, если пожелаете. Но прежде вы, возможно, захотите увидеть свою сестру и племянницу.

Я выступила вперед. Лаиби спала у меня на руках. Ее волосы щекотали мою шею. Джаменда, не покинувшая замок, вплела ей в волосы ракушки.

— Моя сестра мертва из-за сарсенайского предательства, — произнес Бантайо. — У меня нет причин на нее смотреть. И я не хочу видеть ребенка. — Я подумала, как у него получается так ровно держать взгляд. Он почти не мигал.