Вальтер Скотт. Собрание сочинений в двадцати томах. Том 4 - Вальтер Скотт

   —     Ваше присутствие в замке будет чрезвычайно полезным, а, быть может, и совершенно необходимым, милорд, чтобы поддерживать с помощью вашего авторитета надлежащую дисциплину среди солдат, которых Клеверхауз оставил у нас в гарнизоне и которые не производят впечатления больших поклонников субординации; к тому же именно в этих целях полковник предоставил нам право задержать любого офицера его полка, если он будет проезжать мимо замка.

   —      Это, — сказал лорд Эвендел, — довод, против которого мне нечего возразить, так как он говорит в пользу того, что мое пребывание в замке, даже в таком беспомощном состоянии, как сейчас, может оказаться полезным.

   —      Что касается ваших ран, милорд, — заявил майор, — то лишь бы моя дорогая сестра, леди Белленден, согласилась вступить в сражение с лихорадкою, если она на вас нападет, а я со своей стороны ручаюсь, что мой старый боевой товарищ Гедеон Пайк перевяжет ваши телесные раны не хуже любого члена корпорации цирюльников-костоправов. У него было довольно практики во времена Монтроза, потому что у нас, как вы понимаете, было не так уж много дипломированных хирургов. Итак, решено: вы остаетесь с нами.

   —      Причины, побуждавшие меня уехать из замка,— сказал лорд Эвендел, бросая взгляд на Эдит,— представлялись мне достаточно вескими, но они полностью теряют свое значение после того, как вы меня убедили, что я смогу оказаться полезным. Разрешите спросить, майор, какие средства защиты вы подготовили и каковы ваши планы? Могу ли я также осмотреть вместе с вами оборонительные работы?

   От внимательного взора Эдит не укрылось, однако, что лорд Эвендел и физически и нравственно бесконечно устал.

   —      Я полагаю, сэр, — сказала она, обращаясь к майору, — что раз лорд Эвендел соблаговолил стать офицером нашего гарнизона, вы прежде всего должны потребовать от него полного подчинения; прикажите ему отправиться в его комнату и отдохнуть, прежде чем он приступит к исполнению своих новых обязанностей.

   —      Эдит права, — поддержала ее старая леди,— вы сейчас же должны лечь в постель, милорд, и принять лекарство от лихорадки, я его приготовлю своими руками; тем временем моя фрейлина, миссис Марта Уэддел, состряпает для вас цыпленка по-монастырски или какое-нибудь столь же легкое блюдо. От вина, по-моему, следует пока воздержаться. Джон Гьюдьил, скажите домоправительнице, чтобы она привела в порядок комнату с балдахином. Лорд Эвендел должен немедленно лечь в постель. Пусть Пайк снимет повязки и исследует его раны.

    —     Все это, надо признаться, грустные приготовления,— сказал лорд Эвендел, поблагодарив леди Маргарет за заботы и готовясь покинуть зал, — но я вынужден беспрекословно подчиняться указаниям вашей милости; надеюсь, что ваше искусство вскоре восстановит мои силы, и я стану более боеспособным защитником замка, чем мог бы быть в данное время. Как можно скорее исцелите мое тело; ну, а что касается головы, то пока с вами майор Белленден, она вам не нужна. — С этими словами он вышел из зала.

    —     Превосходный молодой человек, и какой скромный,— заметил майор.

    —     И ни капли самоуверенности, — добавила леди Белленден, — которая нередко внушает юнцам, будто они знают лучше, чем люди с опытом за плечами, как нужно лечить их недуги.

    —     И такой благородный, такой красавчик собой,— ввернула Дженни Деннисон, вошедшая в зал к концу этого разговора и теперь оставшаяся наедине со своею юною госпожой, так как майор возвратился к своим военным заботам, а леди Маргарет отправилась готовить лекарства для лорда Эвендела.

    В ответ на все эти восхваления Эдит только вздохнула; она молчала, но никто лучше ее не чувствовал и не знал, насколько они справедливы. Дженни между тем возобновила атаку:

    —     В конце концов совершенно правильно говорит леди Маргарет — нет ни одного вполне порядочного пресвитерианина; все они бесчестные, лживые люди. Кто мог бы подумать, что молодой Милнвуд и Кадди Хедриг заодно с этими мятежными негодяями?

    —     Зачем ты повторяешь этот нелепый вздор, Дженни? — раздраженно спросила ее юная госпожа.

    —     Я знаю, сударыня, что слушать про это вам неприятно,— смело ответила Дженни, — да и мне не очень-то приятно рассказывать. Но то же самое вы можете узнать от кого угодно, потому что весь замок только и толкует об этом.

   —      О чем же толкует, Дженни? Ты хочешь меня с ума свести, что ли? — сказала нетерпеливо Эдит.

   —      Да о том, что Генри Милпвуд заодно с мятежниками и что он один из их главарей.

   —      Это ложь! — вскричала Эдит. — Это низкая клевета! И ты смеешь повторять этот вздор! Генри Мортон неспособен на такую измену своему королю и отечеству, неспособен на такую жестокость ко мне... ко всем невинным и беззащитным жертвам — я разумею тех, кто пострадает от гражданской войны; повторяю тебе: он совершенно, никоим образом неспособен на это.

   —      Ах, дорогая моя, милая мисс Эдит, — продолжая упорствовать, ответила Дженни, — нужно знать молодых людей не в пример лучше, чем знаю их я или хотела бы знать, чтобы предсказать наперед, на что они способны и на что неспособны. Но там побывал солдат Том и еще один парень. На них были береты и серые пледы, они были с виду совсем как крестьяне и ходили туда для рекогно... рекогносцировки — так, кажется, назвал это Джон Гьюдьил; они побывали среди мятежников и сообщили, что видели молодого Милнвуда верхом на драгунской лошади, одной из тех, что были захвачены под Лоудон-хиллом, и он был вооружен палашом и еще пистолетами. И никто, как он, был запанибрата с самыми что ни есть главными из них; он учил людей и командовал ими; а по пятам за ним в расшитом галунами камзоле сержанта Босуэла ехал наш Кадди; и на нем была треугольная шляпа с пучком голубых лент — в знак того, что он бьется за старое дело священного ковенанта (Кадди всегда любил голубые ленты) — и рубашка с кружевными манжетами, словно на знатном лорде. Воображаю, каков он в этом наряде!

   —      Дженни, — сказала ее юная госпожа, — не может быть, чтобы россказни этих людей были правдой; ведь дядя до сих пор ничего об этом не слышал.

   —      А это потому, — ответила горничная, — что Том Хеллидей прискакал к нам через каких-нибудь пять минут после лорда Эвендела, и когда он узнал, что лорд у нас в замке, то поклялся (вот богохульник!), что будь он проклят, если станет рапортовать (таким словом он это назвал) о своих новостях майору Беллендену, раз в гарнизоне есть офицер его собственного полка. Вот он и решил ничего не рассказывать до завтрашнего утра, пока не проснется молодой лорд; про это он сказал только мне одной (тут Дженни опустила глаза), чтобы помучить меня известиями о Кадди.

   —      Так вот оно что! Ах ты, дурочка, — сказала Эдит, несколько ободряясь. — Ведь он все это выдумал, чтобы тебя подразнить.

   —      Нет, сударыня, это не так; Джон Гьюдьил повел в погреб другого драгуна (это уже немолодой человек с грубым лицом, я не знаю, как его звать) и налил ему кружку бренди, чтобы выведать у него новости, и он слово в слово повторил то же, что сообщил Том Хеллидей; после этого мистер Гьюдьил, можно сказать, взбесился и рассказал нам обо всем, и он утверждает, что весь мятеж произошел из-за глупой доброты леди Маргарет, и майора, и лорда Эвендела, которые вчера поутру хлопотали за молодого Милнвуда и Кадди пред полковником Клеверхаузом, и что если бы они были наказаны, то вся страна продолжала бы оставаться спокойной. Говоря по правде, я и сама держусь такого же мнения.

   Последнее замечание Дженни добавила лишь в отместку своей госпоже, рассерженная ее упрямым, не поддающимся никаким убеждениям недоверием. Но она тотчас же испугалась, встревоженная тем впечатлением, которое произвели ее новости на юную леди; это впечатление было тем сильнее, что Эдит воспитывалась в строгих правилах англиканской церкви и разделяла все ее предрассудки. Ее лицо стало мертвенно бледным, дыхание — таким затрудненным, словно она была при смерти, ноги так ослабели, что не могли выдержать ее собственной тяжести, и, почти теряя сознание, она скорее упала, чем села на одно из расставленных в зале кресел. Дженни принялась брызгать ей в лицо холодной водой, жгла перья, расшнуровала корсаж и употребила все средства, применяемые при нервных припадках, но ничего не добилась.

   —     Господи, что я наделала! — воскликнула в отчаянии горничная. — Хоть бы мне отрезали мой проклятый язык! Кто б мог подумать, что она станет так убиваться, и еще из-за молодого человека? О мисс Эдит, милая мисс Эдит, не обращайте на это внимания,— может статься, все, о чем я наболтала, неправда, типун мне на язык! Все говорят, что он не доведет меня до добра. А что, если войдет миледи? Или майор? И к тому же она сидит на том самом троне, на который не садился никто с того утра, как здесь был король! Ах, боже мой, что мне делать! Что теперь станется с нами со всеми!