Деревенская повесть - Константин Иванович Коничев

обратно в село, они вышли на Кубину к запани и порядили лодочника. На денежных бумажках шести- и семизначные цифры, но едва ли что можно было купить в ту пору на эти отжившие «миллионы» — наследие тяжёлых лет войны, разрухи и военного коммунизма. Но лодочник, охочий и до таких денег, согласился доставить двух товарищей в село, не отказав себе, однако, проворчать по их адресу:

— Нынче всякий хрен с редикулем ходит!.. — Такое нелестное замечание вызвалось тем, что у Терентия и Афони были при себе брезентовые с жестяными застёжками портфели.

Пока по течению спокойной реки, скрипя уключинами, скользила лёгкая лодка, гораздый песельник Афоня Додонов, сидя за рулевым веслом, напевал песни одну за другой.

— Молодец! Не разучился, чортушка, — хвалил его Терентий, вспоминая, как бывало Афанасий у Михайлы сапожничал и многих потешал своим приятным, красивым голосом и необыкновенными песнями.

Как из речки-реки Сухоны,

В пору давнюю, старопрежнюю,

Выходили струги быстрые,

Белопарусные, да снаряженные.

Будто лебеди полногрудые,

Плыли струги те вдоль по озеру

Вдоль по славному, да по Кубинскому.

На переднем стружке, на беседочке,

Сидел царь-государь Пётр Лексеевич;

Позади его Саша Меншиков,

Разудалая-буйная головушка…

— Ах, разбери-бери малина! — восторгался лодочник, — голос-то, голос-то какой!.. Да я вас всю ночь, давайте, буду катать по Кубине и милиёны берите обратно, только за песни!.. Вот уважил!.. Вот уважил… — Лодочник не спеша пошевеливал вёслами, чтобы продлить поездку себе в удовольствие.

Хмурый лес в вечерней тишине не только слушал Додоновы песни, но подхватывал их и звонким эхом разносил над речным понизовьем. Медленно двигалась лодка; песня лилась длинная, бесконечная. Иногда, в упоении, Афанасий закрывал глаза и, не иначе, уносился с песней в далёкое прошлое здешних мест.

Ой, да показалось Петру свет-Лексеичу

Наше озеро мелкой лужицей.

И на тех стружках на снаряженных,

Со слугами своими со дружиною,

Покатил государь к морю Белому

Корабли снастить океанские…

Терентий слушал и никак не мог догадаться, откуда у Афони берутся такие былинные слова. А когда песня была допета, Афанасий пригоршнями напился воды, сказал:

— В детстве от дедушки слыхал. До сей поры не могу забыть… А ты, Терёша, не споёшь? Счастливый день у тебя сегодня, в Москву поедешь. Не шутка!..

— Из головы не выходит. Ни разу не бывал, а уже представляю, как я попаду в столицу и буду выспрашивать каждого встречного и поперечного, как пройти туда-то, как выйти оттуда-то.

Лодочник сильней стал нажимать на вёсла. Лодка пошла быстрей. Позади за Высоковской запанью показалась полная луна. На реке стало светлей. За прибрежными деревнями, за болотным сосняком, в лунной ночи, сверкнув белизной, показались бывшие купеческие дома и доживающие свой век церкви.

Терентий и Афанасий высадились на берег и, невзирая на поздний час, пошли искать квартиру фельдшера Пепелова. Нашли и бесцеремонно подняли его с постели.

…Но если бы в этот поздний час они были у Николая Копытина, то услышали бы такой житейский разговор простоватых, как сама жизнь, супругов:

— Коля, Николаша, ты меня хоть сколечко-нибудь любишь?

— Как могу, Дарьюшка.

— А ты не хочешь, Николаша, чтоб я умерла в цвете лет?

— К чему этот пустой разговор? — ворчливо отвечал Копытин, не размыкая усталых сонных глаз. Он только что сделал ночной обход запани и пришёл домой вздремнуть полусидя, полулёжа на лавке.

— А мне, Николаша, хуже и хуже. Мутит и мутит. Кишки опустели, урчит, боюсь, как бы они там не спутались в узлы… А как же, Николаша, в Кадников-то? Докажи, что я тебе нужна, добеги…

— Легко сказать «добеги» восемнадцать вёрст, а рецепта где? На себе дверь понесу я, что ли?

— Почему бы и не так?! Изверг ты мой, подумаешь, тяжесть, — и вся-то дверь с пуд…

— Ты хочешь, чтоб весь мир меня на смех поднял?

— Какой смех! Кто-то ночью или спозаранку тебя увидит? А увидят — не поймут. Умный никто не догадается, дурак не спросит, будто так и надо.

— Ладно, спи, авось пронесёт, отлежишься.

Копытин повернулся на другой бок и захрапел. Проснувшись, снова услышал стон Дарьи. Начинался рассвет. С другого берега Кубины, из деревни Канское, доносилась петушиная перекличка. Копытин долго молча прислушивался — не перестанет ли стонать Дарья, избави бог не притворяется ли она, не напускает ли на себя видимость женской болезни? Нет, Дарья стонала и стонала, не унимаясь. Тогда, жалеючи её, Николай спросил:

— А тебе очень тяжело?

— Поди-ка притворяюсь. Наклонись, да послушай, что в утробе у меня деется, — со стоном еле вымолвила Дарья.

— Я тебе не лекарь… Чего я понимаю?

— А муж. А раз муж, так дорожи своей женой. Ну, Николаша, умру если, себя вини. Не захотел в уезд сходить… Не надо было тебе жениться, ежели я для тебя пустое место.

— Да ты дурака-то не валяй. Терентий обещал этого Пепелова завтра прислать и пришлёт, он такой…

— Завтра, завтра, а мне может и житья осталось до завтра, тут как?.. Не жаль тебе меня, не жаль. Мучитель несчастный. И нисколько ты не лучше Васи Росохи, бесчувственный. Попрежнему бабу за человека ты не считаешь… Это разве муж?..

После многих убедительных Дарьиных слов Николай начал сдаваться. Отворил настежь дверь, приподнял за скобу. Дверь, скрипнув, соскочила с петель и показалась Копытину лёгкой-прелёгкой. Предчувствуя доброту мужа, Дарья привстала на постели и посоветовала:

— Николаша, перехвати её поперёк кушачком, да через плечо, смотри, буковки не сотри. Да расскажи там главному доктору, что бумажка под руку фельдшеру не подвернулась. А и посмеются — не беда… Здоровье всему голова. Хороший ты мой, послушной… Закрой меня шубёнкой потеплей, да ступай в час добрый…

Копытин, крякнув, взвалил дверь на плечо и вышел из избы… И не успели под тяжестью ноши выступить первые капли пота на его морщинистом, загорелом лице, как он услышал позади себя голос запыхавшегося Пепелова:

— Копытин! Ты ошалел?! Стой!.. Стой!.. Мало того, что на меня нажаловался избачу, так ещё и дверь на себе потащил? Да ты что?.. Одурел?..

— Это ещё неизвестно, кто одурел. Не меня, а тебя бы под орех разделали за такой рецепт.

Николай скинул с плеча дверь и, усевшись на неё, закурил. Рядом с ним присел и Пепелов.

— Ну и ну, — покачал головой фельдшер, — хорошо ещё Чеботарёв разбудил меня и послал. Представляю себе, что было бы в Кадникове, наверно, у главного врача глаза бы на лоб вылезли от удивления, а из меня анекдот