Колосья под серпом твоим - Владимир Семёнович Короткевич

class="p">Торговать тканями страхолюдно красивый, утонченный перс с пламенной бородою. Водил «Михала» цыган.

— Батя, подходи — пошутим!

Страшно спорил с белоголовым мужиком конский перекупщик. Громко, наверно, даже пальцы болели, ударял в коричневую, как земля, ладонь, громко кусал уздечку в знак того, что не врет, что пускай его зубы выпадут раньше лошадиных.

Узуоглазый караим, похожий одновременно на дикого хазара и на великого раввина Якова Леви, ругался с горбоносым евреем, возле которого рядком стояли водочные кружки, кварты, полукварты и другое счастье пьянчуг. Тыкал ему под нос крымскую копченую рыбу.

— Мы есть даем, а вы — пить. Позор! И он еще кричит! На­зывает мазуриками!

— Нет, вы посмотрите только, что это делается на беленький свет? — вздевал еврей узкие ладони. — Босяцкая морда! Это ведь конец света, если уж братья нападают на братьев.

Караим, которому больше всего на свете не хотелось в братья корчмарю и который не знал, конечно, что новейшие ученые как дважды два докажут, что караимы — наследники хазар, горячился:

— Я назареянин, да. У нас один Бог. Но кто все-таки моего со­племенника распял?! Может, я?! С-сам ты босяцкая морда!

— Чтоб тебя на крымское кладбище не отвезли. Чтоб тебя за­копали в чужой земле!

— Чтоб ты в книгу могильного братства не попал, поганый тал­мудист. Мы-то придерживаемся обряда древнего Храма. А вы чего придерживаетесь? Денег?

— Саддукей ты!

— Мы в грядущую жизнь верим, в воскресение. Сам ты саддукей!

Сводили счеты. А вокруг стояли мужики и только головами качали из уважения к большой учености. Это ж надо?! Говорят-говорят, и переживательно, видимо, говорят, а ни единого слова не поймешь.

Алесь ходил среди этого разноголосого пестрого моря немного очумелый и как будто сонный, но радостно возбужденный. Сон­ными были глаза, возбужденным было сердце.

Висели золотые бороды льна, приятно пахло рыбой и кисло — шкурами.

Громоздились пирамидами яблоки, над сизыми, будто зату­маненными дыханием, сливами пели золотые осы. Сапежанки, урьянтовки, слуцкие бере пахли так, что сладко делалось во рту. Едва ли не до небес лежали овощи, убитая птица, мясные туши. А рядом — рябчики, кряжные утки, дупеля для панского стола. Кад­ки лесного меда и желтоватые круги воска. Шкуры диких зверей. А вон мужик показывает огромного, с человеческое предплечье, рака, похожего на чудовищного паука.

Все, чего могло возжелать сердце, что могла дать эта земля, было тут.

Страна была богата. Страну ожидал голод.

...Возле слепого старца с лирой почти не было людей: не дать — грех, и дать было нечего. Старик пел: темный провал рта в сере­бряной бороде. Лирник был такой старый, что борода была ему не в порок. А возле него кроме двух плачущих женщин стоял па­рень, может, на какой-то год старше Алеся, невысокий, корена­стый, с темно-русыми красивыми волосами. Черты лица у парня были неправильными, но мощными и даже в чем-то красивыми. Тяжеловатый подбородок, большой твердый рот с характерным прикусом. Жестковатый неправильный нос, на переносице лег­кая красивая горбинка. Из тысяч и тысяч людей, по одной только форме носа с крутыми ноздрями, Алесь всегда узнал бы в нем местного, здешнего.

Небольшие, синие, с золотыми искорками, глаза парня были теперь задумчивыми и мягкими. Прядь полос падала на высокий чистый лоб. Он слушал, слушал, нахмурив тонкие и черные, словно тушью наведенные, брови.

Алесь стал рядом с ним, тоже начал слушать под тоскливые выдохи баб.

Ой, то не черная туча подступает,

То турецкий король наступает.

Турецкий король наступал, чтобы взять за себя Андрееву дочь. И не только ее.

Сватать нивы, боры и разлоги,

И луга, и правдивого Бога.

Сватать дым в закуренной хате,

Землю нашу всю бедную сватать.

И не выдержало женское сердце. Андреева дочь сбежала в лес и, сидя в развилке дуба, готовила подарки королю, приказывала подружкам вострить ножи, чтобы кроить ими для него рушники. И вот король подступил со всей своей черной силой. И тогда...

Не попала она в полотенце,

А попала в открытое сердце

И коню под подковы скатилась.

Умирая же, так говорила:

Страшно гудели струны.

Ой, не будешь иметь, чернорогий,

Ни лугов, ни правдивого Бога,

Ни боров, ни девчат, ни богатства,

Даже дыма в закуренной хате.

За какое ни схватишься сердце —

Все ответят единственной смертью.

И ответят пожарами хаты

И земелька, которую сватал.

Нищий умолк. Парень тяжело, будто от сна отрываясь, вздох­нул и бросил на лиру три медные копейки. Недоуменно глянул на Алеся. И вдруг глаза стали ироничными и немного злобными: увидел, что красивый подросток с серыми глазами хочет положить на лиру серебряный полтинник.

— Сдурел, что ли? — спросил он громким насмешливым голосом.

Алесь терпеть не мог, когда над ним насмехались незнакомые.

— Тебя не спросили, — буркнул он.

— Оно и видно, что из золотых кафтанов. Головка как маковка, а разума — как...

Загорский знал, что продолжение пословицы злобное и немно­го неприличное.

— Ты бы повторил, — с угрозою предложил он.

— А я не глухому говорю, — ответил парень.

— То-то и видно, что жадина. За такую песню полтинника ему жаль.

— За эту песню мне миллиона не жаль. Да только не из твоих рук.

— А что мои руки?

— А то, что иная доброта хуже глупости. А доброта богатого...

— Зато ты, видимо, из богатых. Семь коп лаптей...

Алесь сказах это от большой обиды. Но подросток, одетый действительно скромно, казалось, не обиделся.

— Люблю Серка за обычай, — показах он ослепительно белые зубы. — Да только не те паны, что деньги бросают, а те, что Бога знают. Забери свои безбожные деньги.

— Чем это они хуже?! — спросил Алесь. — Чего ты ко мне прицепился?!

— А то, что они глупой головой даны, эти деньги.

— А в ухо хочешь?

— Хочу, — бросил парень.

— Ну так и будешь иметь.

Бабы, услышав ссору, с опаской отошли. Лирник недоуменно смотрел в сторону звуков. Он сидел немного в стороне от чело­веческого моря, людей вокруг не было, и потому он хорошо мог слышать задиристые, будто у петухов, голоса.

Алесь мерил парня глазами. Да, тот был, видимо, сильнее, но у него было меньше гибкости и ловкости.

— А я вот дам, так ты и ногами накроешься, — пригрозил па­рень.

— Ну-ка дай. Сам пяты задерешь.

Через минуту они колотили друг друга со всей рьяностью под­ростков. Попадало и