Бездомные псы - Ричард Адамс

Когда Шустрик ушел, Раф попытался снова вернуться к своему не больно-то сладкому сну на камнях. Однако несмотря на голод, который, казалось, насквозь прошивал все его тело, словно ветер куст боярышника, заснуть ему никак не удавалось. Он лежал с открытыми глазами и, так сказать, глодал свое бедственное положение, словно давным-давно обглоданную кость. Шустрик признался, что в крайнем случае спустится в долину и сдастся людям. Но Раф знал, что сам он на это никогда не пойдет. Он стыдился своего страха — страха, в котором ему было стыдно признаться даже Шустрику. В то мгновение, когда электрический свет залил двор фермы Гленриддинг, Раф подумал: «А вдруг не застрелят? Вдруг отошлют к белохалатникам, и те снова бросят меня в бак?» Уж кто-кто, а Раф знал, что этот бак с железной водой предназначался для него одного. Никакого другого пса из их собачьего блока белохалатники не бросали в этот бак. Стало быть, они спят и видят, чтобы вернуть Рафа обратно и снова бросить его в железную воду. Его страх перед этим баком не знал границ, и Раф стыдился этого страха. Белохалатники, которым он не мог служить, хотя считал их своими хозяевами, желали топить его в баке, но он больше не мог. Раф вспомнил, что когда-то, очень давно, охотничья сука, которую встретил Шустрик, — эта сука стала теперь призраком, — так вот, она вынуждена была остаться подле тела своего хозяина, и охранять его, и принять медленную голодную смерть. Однако именно боязнь бака с водой заставила Рафа после бегства с фермы Гленриддинг отказаться от набегов на фермы. И по той же причине он отпустил сейчас Шустрика одного, хотя всецело разделял его отчаяние.

Раф вспомнил пса по кличке Лизун, который рассказывал ему о том, как белохалатники иногда мгновенно убивали животных.

«Одного пса и меня, — рассказывал Лизун, — обрядили в какие-то железки. Было очень больно, и вдруг тот пес прекратил скулить и рухнул без сознания. Белохалатники вынули его из железок, поглядели на него, а потом один из белохалатников кивнул другому и убил того пса на месте. Поверь, я завидую ему».

«И я тоже ему завидую, — подумал Раф. — Почему нельзя взять и просто застрелить, сразу? Лис прав, непонятно, зачем тратить столько усилий, чтобы остаться в живых. А дело все в том, что ни одно животное не может долго голодать, и лис это отлично знал. А как же та сука?..»

Голод теперь и впрямь превратился в невыносимую муку. Все прочие инстинкты отошли на второй план, Раф чувствовал запахи камня и озера как бы сквозь плывущую пелену голода, видел их как бы сквозь окрашенное голодом стекло. Он сунул в пасть лапу и на мгновение всерьез подумал, нельзя ли ее съесть, однако боль от укуса сняла этот вопрос.

Раф попытался грызть камень, затем вновь положил голову на лапы и стал думать о всевозможных врагах, с которыми он готов был бы сразиться, если только победа в этом сражении могла спасти его жизнь и жизнь Шустрика. В конце концов, он всегда был бойцом. Быть может, все-таки стоит как-нибудь собраться с духом, спуститься вниз и устроить там сражение? Кусать, кусать, рвать зубами — рррррр! Если бы я не прогнал тогда лиса, мы, быть может, научились жить как дикие животные? Люди? Как я их ненавижу! Хотелось бы и мне убить человека, как Шустрик. Я бы вцепился ему в глотку, разорвал бы его живот и съел бы его — хррр! хррр! хррр!

Вдруг Раф почувствовал острую боль в шее, словно его укусил слепень, только значительно больнее. Едва он вскочил, до него донесся звук выстрела, оглушительно громкий в узком ущелье. Помимо звука падающих камней Раф услышал тявканье Шустрика, откуда-то сверху, а затем раздался человеческий крик — крик ужаса. Раф замер на месте, ничего не понимая. Где Шустрик? Вроде бы упали камни, но кроме них упало еще что-то, куда более тяжелое. Что бы это ни было, Раф слышал, как оно, скользя и ударяясь о камни, бухнулось в ущелье у него за спиной. Приготовившись убежать, Раф осмотрелся в поисках опасности, однако в ущелье стояла полная тишина. Он подождал еще немного. Ничего, все тихо. Ни звука. Раф услышал, как его собственная кровь капает на камни.

Обогнув выступ, он осторожно приблизился к подножию скальной стены. Неподалеку, распростертое на камнях, лежало человеческое тело, голова причудливо свернута набок, рука с окровавленной кистью отброшена в сторону. Запах крови был теплый и сильный. У Рафа потекла слюна. Медленно он подошел поближе, что-то бормоча себе под нос, облизываясь и мочась на камни. Тело пахло потом и свежим, сочным мясом. Этот запах поглотил все — небо, озеро, камни, ветер и страх Рафа. Ничего больше в мире не осталось — только зубастый Раф и исходящий от тела запах мяса. Раф подошел еще ближе.

На следующий день, ровно без пяти три пополудни, Дигби Драйвер собственной персоной появился у дверей Центра. День стоял сравнительно теплый и ясный, небо было в меру голубым, задувал ветерок, журчащие ручьи несли свои бурые талые воды, в воздухе пахло смолистой лиственницей. Внизу в Конистонском озере плескалась стая канадских казарок. Сверху было видно и хорошо слышно этих крупных птиц, с коричневой грудью и черной шеей, которые, гогоча и теснясь, пересекали водную гладь. На этих птиц, пожалуй, стоило посмотреть, но будь то даже не канадские казарки, а, скажем, чернобровые альбатросы, Дигби Драйвер все едино не сделал бы и шагу в их сторону, ибо не усмотрел бы в этом ничего необычного. Он затушил сигарету об стену у крыльца, бросил ее на ступеньки, позвонил и вскоре был уже в приемной комнате, где его ожидали доктор Бойкот и мистер Пауэлл, а также чашка жидкого чая. Возможно, читатель уже начал теряться в догадках, отчего это Дигби Драйвер, который последовательно воротил нос от всяческих конференций и заявлений для прессы, считая ниже своего достоинства ходить и выслушивать то, что, по мнению чиновных инстанций, без особого для них вреда можно ему сообщить, — отчего это он так добивался встречи с официальными представителями Лоусон-парка? И на что, собственно говоря, он рассчитывал? Ответ прост: он и сам не знал отчего. Его попросту приперли к стене, и до него стало доходить, что линия поведения исследовательского центра — уйти в глухую оборону и больше помалкивать — оказалась куда более эффективной, нежели он предполагал поначалу. Однако кампания в прессе, равно как и хорошая драма, должна быть динамичной. Волну нужно гнать! Жизненно важно постоянно сыпать в жернова свежее зерно. Преступник, о котором полиция узнала в понедельник, должен быть во вторник арестован, в среду — допрошен, в четверг — приговорен и, в конце концов, в пятницу — изничтожен окончательно, посредством опубликования его биографии сомнительного свойства. В противном случае газета перестает выполнять свою роль демократического органа, и тиражи немедленно падают. После гибели мистера Эфраима Дигби Драйвер, следуя инструкциям своих хозяев, непрерывно размахивал плащом пред лицом Центра, задействовав при этом всю свою изобретательность. Он был сметливым и энергичным журналистом, так что эту историю с собаками раскрутил на все сто. Однако все его попытки спровоцировать ученых закончились провалом. Запершись в своем замке, они отказывались выйти за его стены и принять открытый бой, не без оснований рассчитывая на то, что со временем у публики пропадет интерес к двум бродячим псам, которые и повинны-то разве что в нападении на фермы и в смерти нескольких овец и которые — что бы там ни говорили, но, так или иначе, этот факт придется признать — никоим образом не являются переносчиками бубонной чумы. А там, как оно обычно и бывает, всплывет какой-нибудь другой жареный факт, и газета забудет об этих псах и перестанет бить тревогу. В самом деле, Драйверу в телефонном разговоре с лондонской редакцией уже пришлось выслушать весьма неприятные намеки на то, что интерес к его собачкам может иссякнуть в любую минуту. Но с точки зрения своей личной выгоды и карьеры, Дигби Драйвер был кровно заинтересован в том, чтобы приложить все силы и не дать этой истории с собаками заглохнуть. Если сейчас его отзовут обратно и все сойдет на нет, он не заработает очередного пера себе в шляпу, за каковым начальство и послало его в Озерный Край, уповая на его репортерскую хватку и умение преумножить тираж, равно как и поспособствовать достижению их собственных политических целей.