Морская тайна - Михаил Розенфельд

Испытующе глядя в глаза Головину, европеец замолчал. Он наблюдал за впечатлением, какое произвели на штурмана его слова. Но Головин сохранял обычное для него безразличие. Выждав с минуту, рассказчик подсел ближе к штурману и уже другим, сухим, жестким, тоном продолжал:

— Таким образом, я вам все объяснил. Подумайте только, откуда возле американской эскадры могли появиться подводные лодки неприятеля, который, как это несомненно произойдет в будущем, начнет войну внезапным натиском, без предупреждения. Догадываетесь? Если нет, я остановлюсь подробнее. Предположим, что где–то в самом центре Тихого океана находится тайная стратегическая база. Необитаемый, никому не нужный островок со скалой, а под ней, на дне, грандиозный подводный крейсер. Вы моряк, и если не видали подводных гигантов, то во всяком случае слыхали о них. Подводный крейсер, на борту которого находятся несколько сот человек. Он может лежать на дне годами. Время от времени в темные, безлунные ночи он всплывает на поверхность, пополняет запасы кислорода и заряжает аккумуляторы. Из далекого отечества к этому времени прибывают транспортные пароходы. Они завозят оборудование, продовольствие, и под покровом ночи все это перегружается в подземные пещеры острова. С потушенными огнями пароход отправляется обратно, а на следующий день он плывет по обычным путям, где движутся десятки пароходов, идущих из Японии, из Китая в Америку и на острова. Итак, у необитаемого острова под черной скалой лежит грандиозный подводный крейсер «Крепость синего солнца». Нравится вам это название? «Крепость синего солнца» почти ничем не отличается от современных подводных крейсеров, он только немного больше их и опасен тем, что нашел себе превосходную точку. Но что за чудеса техники таятся в этой подводной крепости на дне океана! Крейсер лежит на каменистом грунте, едва прикасаясь к скале. С острова прорыт глубокий подземный ход, и крейсер соединен проходом с подземельем, по которому вы имели честь спуститься на дно. Когда крейсер готовится всплыть, отверстие подземного хода закрывается бронированной плитой, таким же образом закрывается ход в борту крейсера. Но нам еще предстоят грандиозные сооружения. Главный подземный ход будет иметь несколько ответвлений для колоссальных хранилищ снарядов.

Крейсер называется «Крепость синего солнца». Но если бы это зависело от меня, я бы назвал его «Гибель Америки». В назначенный день, когда будет взорван Панамский канал и атлантический флот пойдет окружным путем вокруг Южной Америки, у берегов Калифорнии тихоокеанская эскадра взлетит на воздух. Из бортов крейсера, как торпеды, вылетают подводные лодки. Начиненные взрывчатыми веществами, управляемые по радио, они несутся к ничего не подозревающему противнику, и чудесным солнечным утром наступает конец морского могущества Соединенных Штатов!

Путь пароходов лежит в стороне. Лишь изредка мы видим на горизонте дым или сигнальные огни. В океане расположены звукоуловители и телевизоры, и мы за десять миль слышим и видим проходящие суда. Надеюсь, достаточно? Но вот вам еще одно из чудес техники: «Крепость синего солнца» имеет палубу из сплава, прозрачного, как стекло, и прочного, как металл. Но наша беда — у нас не хватает людей. Исключительных трудов и осторожности требуют тайная вербовка и доставка сюда людей. Должен признаться, вы прибыли очень кстати…

— И вы хотите, — сказал Головин, — превратить нас в рабов?

— О нет! Добросовестная служба, полное подчинение, и после успешной войны в качестве награды вы получите…

— Нужно ли напоминать, что мы — советские моряки?

— Что же из этого? Я тоже не азиат. Пользуюсь случаем, чтобы представиться: Рихард Алендорф — бывший командир подводной флотилии германского флота. Ныне консультант…

— Сравнение по меньшей мере бессмысленное!

— Не будьте грубы. Оцените мое к вам еще ничем не оправданное расположение. Мы здесь единственные европейцы, и среди вас милая фрейлейн. До свиданья, обдумайте с друзьями, какая работа вас более устроит.

После этого европеец с наигранной церемонностью откланялся и, задержавшись в дверях, добавил:

— Откровенность моя, конечно, имеет основания. Я уже имел честь уверить вас, что вы никогда не уйдете отсюда.

Тысячи проклятий Бакуты понеслись ему вслед. Штурман насилу успокоил разбушевавшегося боцмана.

— Нам нужно подчиниться, — немного подумав, сказал штурман. — Во что бы то ни стало нам следует узнать здесь все входы и выходы. В этом — наше спасение,

Прошли еще один день и одна ночь. Утром за дверями раздался приглушенный вой сирены, послышались шага, и на пороге появились угрюмые солдаты с мертвенными, зелеными лицами. Моряков повели через полутемные проходы в сырой туннель, где при слабом свете угольной лампы безмолвные корейцы копали землю и кирками дробили камень. По обеим сторонам туннеля сооружались погреба для хранения взрывчатых веществ. В сыром, душном воздухе, в полумраке люди двигались, как заведенные автоматы, а вдоль стен, с которых струились мутные ручьи, стояли часовые.

Бакуту и Андрея оставили в подземелье, Головина увели в ангар, откуда вчера корейцы выносили миниатюрные подводные лодки. Алендорф, желая снискать расположение штурмана, дал ему легкую работу. И Головин до поздней ночи вместе с японскими солдатами перевозил на аккумуляторной вагонетке баллоны с кислородом. Нину Алендорф привел в командирские каюты, расположенные под полупрозрачным куполом, и с холодной учтивостью заявил ей:

— Как это ни печально, но у нас нет ни одного человека, который бы не исполнял какой–либо работы. Поэтому, милая фрейлейн, вам придется производить уборку кают и салонов.

Девушка, предупрежденная Головиным о необходимости подчиняться, ничего не ответив, тотчас принялась за уборку. За ней неотступно следовал часовой…

К ночи опять раздался звук сирены, и четверо друзей снова сошлись в железной камере.

…Пять дней моряки безмолвно трудились под неизменным присмотром часовых.

В конце пятого дня Бакута вернулся с работы крайне смущенный и раньше обычного торопливо улегся спать. Вскоре в каюту вбежал разъяренный Алендорф.

— Господин штурман, — взревел немец, — предостерегите вашего друга! При повторении — расстрел на месте!

И, с бешенством рванув дверь, Алендорф ушел.

— Что случилось, боцман? — спросил Головин. — Не думаю, чтобы вы хотели подвести товарищей.

Бакута не спал. Сконфуженно приподнявшись на койке и стыдливо опустив глаза, он пробормотал:

— Простите, Александр Павлович, я действительно, кажется, сплоховал…

— Говорите…

— Что говорить! Японец… какой–то офицер… двинул корейца ногой. Я не стерпел и… и… я развернулся…

— Боцман, вы изувечили его?

— Н-нет, — нерешительно промолвил боцман, — кажется, не убил…

Штурман больше ни о чем не расспрашивал Бакуту.

На некоторое время он погрузился в раздумье и затем решительно заявил:

— Кончено! Мы прекращаем работу.

НА ДНЕ ОКЕАНА

ОТРЫВОК ИЗ ЗАПИСЕЙ ШТУРМАНА ГОЛОВИНА[2]

«И мы объявили голодовку. Что оставалось нам делать? Сначала я безоговорочно соглашался работать, и больших трудов стоило мне уговорить товарищей быть выдержанными и подчиняться. Вташе я предполагал, что в эти дни мы ознакомимся с расположением крейсера и, когда в дальнейшем явится возможность бежать, используем наше знакомство с расположением ходов…

Это были бессмысленные надежды. Под неизменным пытливым присмотром часовых мы не в состоянии были что–либо увидеть. Одна лишь Нина имела кое–какие возможности передвижения, но из кают ее выводили с завязанными глазами.

Как автомат, я двигался на вагонетке из одного угла трюма в другой. Так проходили дни, так могли пройти годы. Что же оставалось нам делать? И я решился. Я сделал то, к чему, не сомневаюсь, с первой минуты стремились мои друзья и что следовало, не теряя времени, предпринять в первый же день нашего плена. И я предложил объявить голодовку. Верные мои друзья, точно они давно этого ждали, с готовностью согласились протестовать, и утром, когда прозвучала сирена, мы не вышли на работу и остались в каюте. Три дня мы голодали, и нас не тревожили, надеясь сломить наше упорство. Но мы были тверды и выбрасывали за дверь приносимые солдатом миски с рисом.

На четвертый день голодовки в каюту явился Алендорф.

— Покончить с собой, — заявил он нам, — ваше право. Но в последний раз я прошу вас обратиться к рассудку.

Молчание было ему ответом. И мы приготовились к неизбежной смерти. Но вот что случилось следующим утром, когда мы, обессиленные, лежали на койках. Где–то далеко прозвучала ненавистная сирена, возвещая наступление нового дня. Я недвижимо лежал на койке, как вдруг моего плеча коснулась рука Бакуты. Боцман присел на край койки и, прильнув к моему уху, возбужденно прошептал: