Эпоха Регентства. Любовные интриги при британском дворе - Фелицити Дэй

в голову их общей приятельнице леди Мэри Худ [9], которая понемногу занималась сводничеством, ежесезонно смазывая скрипучие колеса механизма брачного рынка эпохи Регентства. Заметив, что Уильям в последнее время весь как-то завял, она убедила его довериться ей. Узнав, что причина его огорчения в отказе, полученном в ответ на его предложение от некоей леди, она призвала его не унывать, а сделать лучше предложение Саре. «Я знаю, что вы ей нравитесь, и уверена, что она его примет», – сказала ему Мэри. Вроде бы болтовня, но, поскольку она была вхожа в дом Спенсеров, вполне можно предположить, что успех она пророчила не только на основании того, что Сара в двадцать пять лет озабочена скорейшим улаживанием брачного вопроса, но и зная, что во всех отношениях приятный Уильям – всего лишь тридцатилетний и скорее ученый, нежели спортивный – способен покорить ее сердце всем тем, чего был напрочь лишен сэр Уоткин.

Это был далеко не первый и не единственный в эпоху Регентства роман, завязавшийся с подачи кого-нибудь из благожелательных друзей или родственников. На явным образом состроенные браки по расчету общество могло и ополчиться, однако имелась масса всяческих причин считать приемлемыми и даже разумными более мягкие варианты сводничества; самая очевидная из них состояла в том, что круговерть светской жизни на протяжении сезона и строгие социальные условности эпохи не позволяли паре свести сколь бы то ни было близкое личное знакомство, чтобы получше узнать друг друга.

На фоне безостановочного прибытия и отбытия гостей, мотающихся всю ночь между вечеринками, балами и раутами, Саре и Уильяму в тесноте душных залов и фойе при их мимолетных случайных встречах едва ли удалось бы пойти дальше обмена вежливыми любезностями. Конечно, в некоторых случаях это было даже к лучшему. «Когда нет времени на беседу, всякий мнится тебе приятным, – делилась с братом очередным циничным наблюдением Марианна Спенсер-Стэнхоуп, – а в модной жизни, поверь мне, воображаемое всегда предпочтительнее реальности!». Вот только для ухаживаний такая обстановка была далеко не идеальной. Уильям по первому суждению Сары был просто симпатичным на вид и острым на язык светским говоруном: «…невероятнейшая мешанина из блестящего юмора, детского лепета, легких фривольностей и вселенской широты сведений обо всем и вся, – и все это льется из него нескончаемым потоком как бы помимо его воли, будто из одержимого дикими духами», – так она это описала. Однако сам факт его дружбы с ее братом Элторпом, служившим для Сары эталоном мужской добродетели, был мощнейшим аргументом в пользу Уильяма и наводил ее на подозрения, что есть у него за душой нечто большее, нежели веселость и остроумие, являемые им на публике. «Рада буду по-настоящему познакомиться с лондонским красавцем, – писала она в предвкушении его визита, – ведь прежде мне подобной радости не перепадало».

Между тем, Lady’s Magazine считал «подобную радость» абсолютной необходимостью и призывал своих юных читательниц получать надлежащее представление о нраве и характере претендента, прежде чем принимать твердое решение. Вместе с тем трудности с получением «надлежащего преставления» проистекали еще и от строгости правил приличия при мимолетных встречах в бальных залах и прочих присутственных местах. Радушная фамильярность в духе Эстер Аклом при встречах с молодыми людьми еще могла сойти с рук богатой наследнице вроде нее, но действовало в свете еще и одно куда более жесткое и незыблемое правило: ни единой благовоспитанной девушке на выданье нельзя было ни на миг остаться наедине с мужчиной не из числа родных и близких. Это означало, что, если претендент наведывался к девушке домой, любые разговоры между ними шли строго при матери или старшей воспитательнице; ровно то же самое ожидало его и в оперной ложе избранницы. И, если девушка принимала от него приглашение на конную прогулку или выезд куда-либо в его экипаже, вездесущая компаньонка отправлялась и туда. Если он улучал шанс для якобы «случайной» встречи на дневной прогулке по Гайд-парку или в публичной библиотеке, то и там правила приличия не позволяли юной даме полностью выйти из-под присмотра служанки, подруги или сестры, в обязательном порядке составлявшей ей компанию. Сетования одного писателя той эпохи на то, что за женщинами и мужчинами «следят и шпионят столь пристально, будто без этого первых всенепременно похитят, разобьют или съедят вторые, будучи неисправимыми ворами, вредителями и обжорами», были шуткой лишь отчасти.

Таким образом, тур танца был едва ли не единственной возможностью для женщины остаться с глазу на глаз с мужчиной без выхода за рамки приличий – и побеседовать, и в меру пофлиртовать с ним под гвалт музыки вдали от всеслышащих компаньонка дуэньи. Вот дамы и господа в поисках спутников и спутниц жизни и полагались на уверенное исполнение па чего угодно от котильона и кадрили до сельских народных танцев.

Последние, при которых партнеры выстраивались в две шеренги друг напротив друга через весь зал, все еще оставались чуть ли не главным номером программы больших балов и публичных собраний в начале 1810-х годов, когда Сара и Уильям пустились в плавание по волнам брачного рынка. Пока пара в буквальном смысле «простаивала» в ожидании своей очереди исполнить заученные движения, визави не просто разрешалось, а полагалось вести вежливую светскую беседу, пусть и о пустяках. Поскольку господа ангажировали дам на два сельских танца подряд, составлявших «сет», партнеры проводили лицом к лицу от получаса до часа в зависимости от общего числа пар.

Конечно, по-настоящему волнительными в танцах были не разговоры, а эндорфины, будоражившие кровь и кружившие голову в результате сочетания физической нагрузки с непривычной близостью к особе противоположного пола: лицом к лицу, глаза в глаза; рука в руке или в обнимку; промельки изящной девичьей лодыжки при грациозных па. Это в XXI веке сельские народные танцы могут показаться чуть ли не чопорными, а в ту эпоху, когда всякий физический контакт до помолвки был для пар под запретом, и такой танец – с подходящим партнером, конечно, – вполне мог быть сексуально заряженным. А уж пришедший ему на смену вальс – и подавно, поскольку требовал качественно нового уровня физической близости между партнерами, сходившимися в этом танце куда теснее и обхватывавшими друг друга за локти, а то и за талии.

Сильнодействующее сочетание приводящей в трепет физической близости с редкостной возможностью остаться tête-à-tête[10] как раз и делало парные бальные танцы ключевой составляющей придворных ухаживаний эпохи Регентства. Несмотря на накладываемое правилами этикета ограничение совместного пребывания леди и джентльмена на танцполе двумя выходами (на отдельный танец или сет) за вечер, для женщины эти минуты