Заметки пассажира. 24 вагона с комментариями и рисунками автора - Андрей Бильжо

Поезд Севастополь – Москва медленно подошел к заснеженному перрону. Там стояла моя жена и мой папа, который держал в руках тулуп, переделанный в дубленку. Кстати, портной, делавший эту работу, был известен тогда на всю Москву. Разбогатев, он поехал как-то отдыхать в Венгрию и утонул в озере Балатон. А жил он в Москве около одноименного магазина. Магазина «Балатон».

Я вышел из поезда. По щекам моим текли слезы. От зубной боли они были или нет – я тогда не мог разобрать.

Вагон 13. Товарный состав

Родители моей жены жили в Архангельске. В Москву они приезжали раза три-четыре в год. На Ярославском вокзале всегда встречал их я.

Встреча носила чисто деловой характер. Я заходил в плацкартный вагон поезда Архангельск – Москва, дождавшись, когда выйдут практически все пассажиры. Находил нужный отсек с родителями жены и вытаскивал откуда только возможно было неподъемные сумки со связанными тряпочками ручками; тяжелые бесформенные баулы, перевязанные веревками; коробки с самодельными приспособлениями для переноса. На вид небольшие, но по тяжести – свинцовые. Все это перлось до стоянки такси с многочисленными остановками и непроизносимыми, да и непечатаемыми выражениями. Потом весь этот скарб стаскивался в маленькую шестиметровую кухню. Ну а дальше… Дальше несгибающимися руками доставались многочисленные, тщательно забинтованные и переложенные старыми газетами «Правда Севера» трехлитровые банки и бутылки. Сердце оттаивало, и душа расправлялась. Вот красная с бело-зелеными боками, практически никогда не портящаяся брусника; вот бордовая крупная клюква; вот янтарная, мягкая, нежная, привередливая морошка; вот герой-самогон, настоянный на том и на сем и чистейший; вот банки с белыми прессованными солеными сопливыми груздями. («Белый» – это сорт. По цвету они были синюшными.) А вот жирный, пахучий палтус и соленая треска. Ее потом вымочат в молоке и будут запекать на противне с картошкой и сметаной. Латка – так называется это блюдо. И пошла, пошла первая рюмочка, уже из графинчика хрустального, а за ней тут же без промедления груздь, предварительно со звуком «чпок» оторванный от своих собратьев слизлявых и в сметану нырнувший. Нет, не могу дальше описывать все это. Делаю паузу. Должен махнуть. Махну и продолжу.

Ну вот, продолжаю. Через неделю родителей жены я провожал в обратный путь. В плацкартный вагон поезда Москва – Архангельск заносились неподъемные сумки с метрами сосисок и колбас; баулы с килограммами разного мяса; коробки с кубами сливочного масла; цилиндрами и параллелепипедами сыра. Все это раскладывалось на и под полки.

…Но родители жены хотели быть поближе к любимой дочери и к недавно появившемуся любимому внуку. Так исчезли северные дары. И теперь мы садились в поезд и сходили на станции Щекино, как это не раз делал Лев Николаевич Толстой. Правда, здесь наши пути с великим писателем расходились. Он направлялся в Ясную Поляну, а мы – в город Советск по раздолбленной пыльной дороге на раздолбанном грязном автобусе. Город казался мне очень странным. В нем, например, было теплое, незамерзающее озеро. А еще в нем был клуб – желтый, с пятью белыми колоннами. Типичный Палладий. Мог ли великий итальянский архитектор представить себе, что в далекой России спустя столетия в каждом большом и маленьком городе будет стоять типа его «застывшая музыка». Но в основном Советск состоял из желтых трехэтажных коттеджей, построенных после войны для генералов. А самое глубокое впечатление на меня производили местные мужики. Они все как один ходили в кепках, связанных из мохера нежных пастельных цветов – розового, голубого, желтого, зеленого… Они напоминали конфеты «Подушечка», что продавались в магазинах на вес и без обертки. Верхняя часть головы у краснолицых пропитых мужиков как бы светилась и флюоресцировала из-за мохеровой волосистости. Этот ореол, к моему счастью и ужасу, еще и колебался на ветру.

Как-то я приехал в Щекино на поезде из Новороссийска. Это была осень, и привез я с собой деревянный, с щелями, ящик с виноградом и кучу всяких фруктов и овощей. На платформе меня встречали родители жены. На этот раз они меня! А дома, в Советске, меня встречали маленький сын, жена и накрытый стол с домашними пельменями, маленькими домашними же тушенными в сметане голубцами и котлетами, естественно домашними и тоже маленькими. Всё в мисках чуть меньше тазика. Ну и, конечно, самогончик. Ему-то что, он един и в Архангельске и в Советске.

Родители жены задержались в Советске недолго. Они тосковали по родине и вернулись в Архангельск. Вновь на какое-то время появились грузди, морошка, в общем, можно было бы начинать читать с начала…

Теперь уж этого нет. Теперь уж это точно никто никогда не привезет. Купить? Не то! Не радует. Пойду, пожалуй, махну. За ваше здоровье. Счастливого пути, пассажиры!

Вагон 14. Брюссельский капкан

Это было странное время – конец 80-х. Кто во что горазд. Открывались какие-то новые, невероятные возможности – «новые горизонты» (отличный штамп). Советские художники вошли в моду. Я начал «красить» (так говорили профессионалы), именно «красить», а не писать, большие холсты, которые они же называли «лопухи». В мастерскую ко мне стали приходить покупатели. Приходили и устроители выставок. Они увозили картины в разные страны мира. Как правило, с концами. Не возвращались ни устроители, ни картины. Где вы сейчас, мои «лопухи»? Кого радуете? Кого пугаете? Чьи интерьеры украшаете? Впрочем, один интерьер я помню очень хорошо, до мелочей.

Моя бойкая, свободно говорящая на английском и французском подруга-психиатр в это время одной своей стройной ногой уже была в бизнесе. «Бильжопка, значит, так, едешь со своими картинами в Брюссель. Жить будешь там в богатом доме. Жена хозяина хочет сделать тебе выставку. Продашь картины, заработаешь… Давай собирайся!»

Бельгия! Это слово раньше я видел только на почтовых марках. Куда ты поехала, моя «крыша»? Я ведь еще не поменял рубли на разрешенные триста долларов. Я еще не купил билет на поезд. Я еще работаю психиатром в маленькой психиатрической больнице. Правда, мне положен отпуск. А в психиатрии он, между прочим, сорок восемь рабочих дней. Но это все мелочи.

И вот поздним вечером мои холсты мои нетрезвые друзья вместе с нетрезвым мной погрузили в вагон Москва – Брюссель. Холсты мои могли поместиться только в тамбуре, куда я все время бегал, волнуясь, не порезали ли их ради интереса, как у нас любят. Но поезд ехал за границу, и пассажиров это обстоятельство ко многому обязывало. Тем более что многие, как и я, ехали туда первый раз. Публика очень волновалась за вывозимые блоки сигарет и водку и боялась таможенников. Боялся их и я. А вдруг они не пустят меня в Бельгию с моими картинами, вдруг им, соотечественникам Брейгеля, они не понравятся. Но маленький и щуплый, с зализанным пробором посередине соотечественник Брейгеля заинтересовался лишь мягким пластиковым пакетом с молоком, лежащим в моем купе. Он перекладывал его из руки в руку и прижимал к уху, слушая, как там перетекает таинственная жидкость. Я объяснял ему, что это milk, но он не поверил. Пакет вскрыли, молоко вылили, а сам пакет был вывернут наружу черной внутренней поверхностью. Героин, к сожалению гоголевского таможенника, не был обнаружен, а искусство его, как я уже сказал, не интересовало. Я благополучно прибыл в Брюссель.