Женские праздники (сборник) - Сергей Таск

Я вам скажу, чем брал Шершеневич. В науке это называется эмпатия, тотальное перевоплощение. Ему было достаточно побыть с вами две минуты, чтобы увидеть мир вашими глазами. И вот он уже думал, как вы, чувствовал, как вы. Он не угадывал ваши желания – это были его желания, не разделял ваши страхи – это были его страхи. Вы и не заметили, что с вас сняли копию. Так зеленый палочник, освоившись в березовой кроне, прикидывается молодым побегом. С этой минуты ваши с Максом сердца бились в унисон. В ближайший час. Я засекал. А что еще мне было делать, пока я маялся под его окнами с вонючей «Примой» в зубах? Я понимаю, вас интересуют подробности. Извольте. Группа «Сантана», афиша с автографами, 40×60. Разглаженная утюгом журнальная обложка – Мерилин, укрощающая вспорхнувшую юбку. Ятаган, подаренный отцу, если не ошибаюсь, турецким пашой. Мало?

Я не думаю, то есть я уверен, этот пижон слыхом не слыхивал ни о какой эмпатии. Свой дар он принимал как данность! Хотя чему я удивляюсь? Мы же не вырастаем в собственных глазах, принеся домой на подошвах тонну грязи. А в его паутине увязали любознательные мушки. Удивляться надо другому: когда он успевал их высасывать? Вопрос не праздный. Наша первая летняя сессия совпала с мексиканским чемпионатом мира по футболу, два матча в день, как отдать. Ночью покер. Так когда, спрашивается в задаче? В перерыве между таймами? Пока Родригес, чилийский политэмигрант с массивным перстнем на мизинце, тасовал веером карты? Судите сами, а я готов подтвердить под присягой: до повышенной стипендии ему не хватило одной «пятерки».

Впрочем, знаю. Он действовал по наитию, вопреки нормальной логике, а посему никогда не попадал под подозрение. Сидим большой компанией, хорошо сидим, но некой Вале не так хорошо, как остальным. То есть ей уже совсем нехорошо. Шершеневич подхватывает ее на руки и тащит, полувменяемую, в ванную, откуда доносятся характерные звуки. Через десять минут они возвращаются, и видно, что Валюше гораздо лучше, хотя бросается в глаза какая-то отрешенность. Она не принимает участия в разговоре, и загорелый антрекот лежит на тарелке неразрезанный – возможно, потому, что левой рукой девушка придерживает на груди кружевную блузку, на которой не хватает сразу двух пуговиц. Зато Макс в ударе.

– Горюхин-то, слыхали?

– А что такое?

– Ну как же. Останавливает его вахтерша: «Молодой человек, здесь женское общежитие! Вы, собственно, к кому?» – «А вы к кому посоветуете?»

Валюша смущена, но кроме меня и Макса, ради нее рассказавшего этот анекдот, никто ничего не заметил. А Шершеневич как ни в чем не бывало наливает ей водочки, и она машинально выпивает, забыв о недавнем конфузе. Если было о чем забывать.

– Как ты это провернул? – пристал я к нему после вечеринки.

– Ты о чем?

– Ладно тебе. Твоя тайна – моя тайна.

– Я провернул? Ты видел, как она, падая, в меня вцепилась? Я уж думал – всё! Спасибо, до ванной утерпела.

– Погоди. Ей ведь было плохо?

– Плохо было мне. Синяки видишь? Это твоя Валюша.

– Ну ты и жук!

– Да я, старик, не жалуюсь. Ты как-то сказал правильную вещь: они натирают это место сухой горчицей.

– Я пошутил.

– Не знаю, не знаю.

С ним надо было держать ухо востро. Он мог вас поймать даже не на слове, на тайной мысли! Эмпатия, помните? Чего стоит хотя бы эта история с американкой. Джэнет Пруденс, аспирантка, приехала в Союз на стажировку, чтобы лучше вникнуть в тонкости советского права. Все сняли перед ней шляпу – разбираться в том, чего нет в природе! И это при рубенсовском заде и поступи морского пехотинца! Не стану лукавить, увидев ее в студенческой общаге на танцах, я испытал чувство, сравнимое только с первой затяжкой в третьем классе. Перехватив мой взгляд, Шершеневич подмигнул: вперед, гардемарины! Я вяло отмахнулся. Она разрядила бы в меня шестизарядный кольт, прежде чем я успел бы конспективно изложить ей преимущества советского образа жизни. Но кое-кто думал иначе. Через полчаса мы сидели у нее в комнате, и Джэнет простуженным фельдъегерским баском выводила под гитару:

An old woman gave us shelter,

Kept us hidden in the garret

When the soldiers came…

С учетом вероятных «жучков» Макс шпрехал по-английски, я по-английски отмалчивался. «Белая лошадь» стучала горячим копытом в висок. «А правда, что в России занимаются любовью, так же как моются в бане, по субботам?» – зарокотала американка, подтягивая колки. И, не рассчитывая на ответ, рассказала, как ее Симур ходит к ней в ночное (Нью-Йорк – Бостон, чартерный рейс). У них полное равенство: сегодня она его ведет в ресторан, завтра он ее, жена изменила, муж изменил, так и записано в брачном контракте, и никаких обид. Она расставила ноги пошире, то ли помогая гитаре угнездиться поудобнее, то ли иллюстрируя один из пунктов брачного контракта. Макс, разливая виски, проигнорировал мой стакан, но я твердо решил: пересижу!

В два часа ночи, с кашей во рту и зубной щеткой в руке, Джэнет скомандовала баиньки. Не дожидаясь уточнения, я быстро залез под одеяло. Макс сидел на стуле, катая между ладоней стакан с янтарной каплей. Джэнет вышла из ванной в короткой атласной комбинации цвета металлик, черном капроне и все тех же ботинках морского пехотинца сорок четвертого размера. Более аппетитной «дорожки», чем та, сквозь которую просвечивала американская ляжка, я в жизни своей не видывал. Увы, напрасно я грел для нее постель. Даже не глядя в мою сторону, она расстегнула Максу штаны и уверенно села, как байкерша в седло. Она и дальше действовала так, как если бы под ней был мотоцикл. Наваливалась всем телом, откидывалась назад, зажимала коленями. Полное самообслуживание. А что она при этом несла! Какие слова, какое богатство оттенков! Теперь вы знаете, кому я обязан профессии переводчика. Страдал ли я в эти минуты? Я был слишком озабочен сохранностью его ходовой части, чтобы разбираться в своих чувствах. Всякий раз, когда бедный Макс тихо охал на кочках, я думал: «всё». Но бог миловал. В четвертом часу, отработав за двоих, взмокшая, уставшая, Джэнет слезла с мотоцикла и неожиданно деловым тоном объявила, что предпочитает спать одна. Я оделся прежде, чем она закончила фразу.

– Не знаю, как ты, а я предпочитаю чешуекрылых. – Мы ловили на морозе такси, согреваясь родной речью. Шершеневич вздохнул. – Согласись, есть в нас что-то механистичное. Во всем, даже в постели, человек ведет себя с позиций знания. Надо сделать то-то и то-то, чтобы достичь оргазма. Или довести до него партнера. Индийский метод, арабский метод. Мы разучились просто любить. Мы отрабатываем номер. Посмотри на какую-нибудь Жучку. Она даже не знает, кто к ней пристроился сзади! Она не прочла ни одной книжки, не изучала никаких позиций…

– Ей доступна только одна позиция.

– Я не об этом. Когда ты даешь Жучке кусок колбасы, она не думает: «Эту колбасу сделали на Микояновском заводе». В период «охоты» она не говорит себе: «А ведь я никогда не занималась этим в ванной!» Жучка отдается не Шарику, а природе. Отсюда результат – гарантированная совместимость.

– Можно подумать, это я толкнул тебя к ней в объятья.

– В объятья меня толкает рок, тот самый, из-за которого папа с мамой к утру получат своего единственного сына в свежемороженом виде. Хотя, рассуждая метафизически…

Окончания этого пассажа я не дослушал, так как меня сморило в такси где-то между 2-й Фрунзенской и Крымским мостом. Да и что нового может сказать Макс, чего не знал бы я, Максим Шершеневич? Эти разборки сам с собой я веду не один год, и уже порядком от них устал. Но как еще, без Макса, могу я наглядно показать эту раздвоенность, на которую я, да разве только я, все мы обречены, как отлетавший свое мотылек на распялке? Так и видишь себя Бонапартом, опрокидывающим женщин на своем пути, как легкие кегли, но первый же встречный взгляд бросает тебя в жар. Уединился я тогда в ванной комнате с Валюшей, словно невзначай упавшей мне на руки, или печально проводил ее глазами, так и не решившись на авантюру? Уложил-таки в койку бравую американку или все ограничилось киношной фантазией? Не стану лишать вас удовольствия поиграть в «верю – не верю». И, может быть, мне простится эта невинная шалость.

Переход

Нонна хорошо запомнила своего первого клиента. Это был немец, довольно бойко говоривший по-русски. В наши края он наезжал по делам, связанным с пушниной, и, в отличие от Нонны, в России чувствовал себя как дома. Он изъездил страну вдоль и поперек, везде был вхож, со всеми на ты, и за ужином рассказывал байки, не стесняясь выставлять себя в смешном свете. Откровение: за разговорами они с Людвигом провели больше времени, чем в постели! Очевидно, немцу не с кем было в тот вечер поговорить. Заплатил он за это сомнительное удовольствие по-королевски. Нонна волновалась, как перед школьным балом. Несмотря на подробный инструктаж, начала она с грубейшей ошибки – не потребовала денег вперед. Людвиг понял, с кем имеет дело, и не стал форсировать события. А вторую ошибку, на радостях, что все так славно вышло, она совершила, покидая гостиницу. Она еще не успела вызвать лифт, как ее окликнула коридорная, приносившая им в номер ликер и кофе, и вместо вопроса выдвинула ящик стола. Нонна покраснела до корней волос и, порывшись в сумочке, положила в ящик новенькую купюру, как ее учила более опытная подруга.