Первостепь - Геннадий Падаманс

Густая Шерсть отделилась от стада, отошла в сторону. Не просто так отделилась. Кавалер сразу же за ней ринулся следом. А Двойной Лоб прекратил копать, задрал хобот, издали нюхает. Густая Шерсть решила, наконец, подпустить Кавалера. Надоело испытывать. Подпустила. Хоботами вместе сцепились и медленно шествуют рядом. Всё им теперь нипочём. Жара нипочём, и жажда нипочём. Шествуют рядом, сцепились. Но вот расцепились. Теперь Кавалер ищет подарки. Нетерпеливо обследует хоботом редкие чахлые травы, как будто это свежий, только что пробившийся ковыль, как будто молодая полынь, как будто можно эту зелень положить подруге в рот, как будто это покрывшаяся жёлто-зелёными метёлками вожделенная конопля, как будто типчак, как будто… Ничего не нашёл подходящего. Без подарков остался. Спину стал гладить своей подруге. Гладит хоботом, гладит, а та довольна, глаза прикрыла длинными ресницами, наслаждается. В ответ стала гладить своего кавалера. Этот сразу всё понял. Теперь стал напротив неё. Они долго стоят друг против друга, вновь переплетя хоботы, сцепившись бивнями, подняв головы вверх. Их рты соприкасаются. Один и тот же воздух вдыхают они. Одни и те же у них помыслы. И одно нераздельное тело. Старая Мамонтиха неотрывно за ними наблюдает, как зачарованная. И всё остальное стадо тоже наблюдает, даже детёныш. Один только Длинный Хобот по-прежнему ковыряется в яме. Пусть роет. А эти двое вдруг ненадолго разделились. Кавалер обходит подругу и, опираясь на задние ноги, взгромождается передом на её спину. Совершается таинство. У всех н виду. Эти двое, слившись в единое, призывают новую жизнь. Верят, что здесь хорошо. Что прекрасно. Что много будет воды, предостаточно – и ещё больше зелени. Вкусной-вкусной. Старая Мамонтиха всё видит. Так было, так будет, так должно быть. Она за это в ответе, она это блюдёт. И вдруг ёкнуло сердце у Старой Мамонтихи, вдруг что-то почудилось. Там, на последнем холме, Старой Мамонтихе что-то послышалось подозрительное. И не одной ей. Двойной Лоб тоже вдруг развернул хобот в том направлении, нюхает. А Старая Мамонтиха навострила уши. Хотела получше прислушаться, но отвлекают влюблённые нежными хрипами, этим всё нипочём. А тут вдруг и хобот почуял… Игрунью почуял, мамонтицу Игрунью, у которой вздувшийся живот. И эта решилась не вовремя. От этой клубится родильный запах. Измучилась ждать до реки. Не вытерпеть больше. Решилась рожать прямо здесь.

Старая Мамонтиха устремляется к Игрунье. Это самое важное, важнее влюблённых, никак нельзя бросить Игрунью в таком состоянии. Чтобы там ни было. Ещё одна самка, Задира, тоже готова помочь. Втроём отходят от стада в сторону. Но недалеко. Чтобы все видели. Но все и так теперь смотрят только на них, на Игрунью. Задрали кверху хоботы, выставили бивни. Готовы прогнать любого врага, если тот вдруг объявится. Но некого прогонять. Одно солнце в небе – его не прогонишь. А Игрунья уже тужится. Тужится, тужится. Старая Мамонтиха подбадривает, рядом стоит, вся в нетерпении, ждёт. И Задира вся в нетерпении, эта глазами вокруг стреляет, осматривается – на любого готова кинуться и растоптать, если вдруг помешает. Но никто не мешает, Игрунья тужится – и, наконец, выходит из лона мокрый комочек, сначала чуть-чуть появился, потом ещё больше, до половины уже. Напряглась Игрунья, громко вздохнула, всхлипнуло что-то внутри, и тут же вывалился на землю новый маленький мамонт. Просто Бурый Комочек. Всё стадо сразу же принимается нюхать его новый запах, всё стадо радуется, разве что кроме Длинного Хобота, который по-прежнему тщетно копает. А Старая Мамонтиха осторожно сдирает с новорожденного детёныша пуповину и отдаёт Игрунье, чтоб съела. Та, хрумкая, поедает послед. Ничего не пропадёт зазря.

Теперь всё стадо подходит знакомиться с новым членом. Даже Длинный Хобот оставил, наконец, свою неудачную яму. Глаза у всех мамонтов светятся радостью, а их чуткие хоботы по очереди и наперебой нежно поглаживают мокрую спинку детёныша. Годовалый Рваное Ухо, сам ещё сосущий молоко, и тот пытается сбоку пристроиться, чтобы тоже погладить, как взрослый. Теперь Рваному Уху будет не скучно. Найдёт теперь, с кем играть. И Густая Шерсть уже гладит, оставила своего Кавалера, тот в одиночестве задрал хобот, один только он и стоит сейчас настороже, остальные все бурно радуются. А солнце жжёт. Без устали жжёт. Но мамонтам теперь не до солнца. Забыли совсем про жару. И про жажду забыли. Радостно мамонтам. Переживают за нового члена.

Бурный Комочек пытается встать. Взрослые мамонты дружно переживают, будто сами они подымаются, будто сами превозмогают. Старая Мамонтиха помогает детёнышу своим заботливым хоботом. И мать с другой стороны тоже помогает, подсовывает хобот под животик, подталкивает. Должен встать новый мамонт, должен подняться. И – вот – поднялся. Бурый Комочек стоит на трясущихся ножках, а взрослые мамонты торжествуют. У них всё как надо.

Игрунья подгибает передние ноги, приседает на колени, детёныш своим маленьким ротиком нащупывает материнский сосок. Теперь только стадо может немного расслабиться. Детёныш начал сосать молоко. Всё в порядке у нового члена. Всё как надо.

Как надо. Старая Мамонтиха знала уже слишком много, чтобы не поддаваться таким легковесным порывам. Она хорошо помнила прежние дни. Когда она сама готова была принять семя новой жизни. Когда она урчала об этом, оповещая степь, то уже к утру являлись одинокие исполины со всей округи, бряцая бивнями. От одних ухажёров пахло травой, от других выдранными деревьями, а иные вообще выходили словно из-под земли и приносили с собой неведомые запахи. И у всех у них увлажнялись виски от проступающей отваги. Они сходились в жестокой битве, потому что она могла принять семя только самого крепкого. Того, кто не дрогнет. Нигде, никогда. Только таким может быть истинный мамонт. Только такому позволят продлить свой гордый род. Кровь слабого должна вернуться к Матери, прежде чем семя сильного войдёт в её дочь.

Но теперь всё изменилось. Кавалер – настоящий красавец, но кто проверит его? Кто испытает? Юнец Двойной Лоб не посмеет поднять глаз, Длинный Хобот тоже отвернётся. Будут ли стойкими новые мамонты, зачатые без испытаний, без жертвы Силе? Тех детей поведут по жизни уже другие, но ведь за начало всё равно отвечает она, Старая Мамонтиха. А каково начало, таков и конец. Длинный Хобот когда-то убил двоих претендентов, а ещё многих обратил в бегство – и только тогда восхищённая мамонтица допустила его в своё лоно. Только тогда оставил он след, не смываемый дождями. У Кавалера с Густой Шерстью теперь всё по-другому. Будто это два голубка, а не грозные мамонты. И у Игруньи было уже всё по-другому, и Старая Мамонтиха, может быть, не удивилась бы, если б родился детёныш с голубиными крыльями. Однако родился мамонтёнок с обычным запахом и вёл он себя тоже обычно – и вожачихе пора бы уже успокоиться, угомониться и радоваться вместе со всеми – но как?.. Всё как было, всё как всегда – и всё по-другому. Раньше детёныши появлялись весной, в зелёной степи, а не на переходе. Никогда не появлялись детёныши на переходе, ведь очень трудно с ними идти, с такими маленькими. Раньше они бы сначала дождались малыша, и только потом бы двинулись в путь с весенних пастбищ. Или бы вовсе не уходили. Но теперь по-другому. Всё по-другому. Теперь земля сохнет. Теперь нельзя ждать. Придётся идти. С новым детёнышем идти.