Крылья - Екатерина Кузьменко

Бинт разворачивался, давление спадало, горка белой марли у нее на коленях росла. Ей становилось все легче и легче. Пока марля не окрасилась в розовый цвет.

Ангел испугалась. Эта марля касалась ее. Это ее кровь… Но этого же не может быть… Просто никак не может быть… Она поднесла бинт к глазам – да, так и есть… мелкие розово-красные чешуйки, хлопья, ошметки… Нет, нет, это не ее… это не она…

Ангел ничего уже не понимала, она ошарашено поднесла руку к плечу и… Нет… этого не может быть… Только не с ней…

Ангел вскочила и, не обращая внимания на боль, рванулась к туалетному столику. Жаль, как же чертовски жаль, что они так и не купили зеркало в полный рост… Споткнувшись о валявшееся на полу покрывало, ударившись коленкой о столбик кровати, она спешила к зеркалу. И на ходу остервенело стягивала с себя все новые и новые слои бинта. Ей было плевать на боль, она не хотела ее замечать. Она старалась игнорировать мерзкое ощущение, с которым бинт отлеплялся от спины, словно сдирая кожу, словно там и не было кожи… Она боялась, что ее ждет кое-что пострашнее боли, что-то, что…

– Неееееет!!!

Ангел упала на колени перед зеркалом. Она не верила тому, что видела. Она отказывалась в это верить. Она не заметила, как в комнату вбежал Медведь. Она замечала только Крыло. Омерзительный вырост, торчащий из спины. Она не замечала, что из вновь открывшихся ран на зеленый ковер начала капать кровь Она видела только Крыло…

Слезы покатились из глаз Ангела.

– Нет, нет, нет, нет, нет! – она рыдала, она тряслась и больше не сдерживалась. Да, ей было страшно. Да, ей было больно. Да, она слабая! Да, она монстр!… Она отвратительный урод, она не человек, как ей теперь жить? Что случилось с ней, почему, за что?…

Ангел не понимала. Она рыдала. Она отталкивала Медведя, который пытался прижать ее к себе и утешить. Она не хотела его видеть. Она не могла его видеть. Она никого не могла и не хотела видеть. И не хотела, чтобы кто-то видел ее!

Ангел уронила руки на пол и опустила на них голову. Если бы ее плечи так судорожно не содрогались, можно было бы подумать, что она молится.

На самом же деле она проклинала тот день, когда все это началось. Она проклинала все высшие силы, которые могли сотворить с ней подобное. Она проклинала саму свою жизнь, которой сейчас пришел конец… Она не будет больше жить…

Она не сможет жить такой.

10

Прошло несколько дней.

Эти несколько дней казались Медведю Адом.

Ангел постоянно плакала, куталась в халатик, пытаясь прикрыть Крыло, пытаясь, вероятно, выглядеть нормальной, казаться нормальной, чувствовать себя нормальной… Но все вовсе не было нормальным. Все было отвратительным. Все было неправильным…

Самым нелепым было то, что Медведю нужно было ходить на работу, как ни в чем не бывало. Нужно было ходить в магазин, готовить еду, как будто ничего и не случилось… Вот только теперь готовить можно было на одного. Ангел почти ничего не ела. Во всяком случае, при нем.

Халат регулярно приходил проведать ее, осмотреть, обработать раны. Медведь был ему очень благодарен… Нет, ведь и правда – он никогда не видел в Халате никого кроме коллеги, поверхностного знакомого, а оказалось, что это – добрейшей души человек. И пусть он этого не показывал, говорил резко и отрывисто, но Медведь прекрасно понимал, что Халат действительно переживает за них. Иначе он не стал бы ввязываться во всю эту историю, а просто вызвал бы начальство, когда все произошло… И Ангела бы забрали. Медведь даже думать боялся, что могли бы с ней сделать, если бы все обнаружилось. А ведь в первые пару дней дома он никак не мог понять, почему так стремился сбежать, увести ее, спрятать, почему не обратился за помощью там же, в больнице – в конце концов, разве это не самое подходящее место для решения подобной проблемы? Ведь это Крыло – явно вопрос медицинский. Никакой мистики, никакой магии здесь быть не может. Это – вопрос организма, мутаций, странной реакции на неизвестно что… Однако теперь Медведь был рад, что сбежал. Он чувствовал гордость за то, что практически выкрал Ангела из рук врачей и ученых, которые могли бы препарировать ее, как лягушку, или хуже того – как пришельца… Подумать только, ведь он мог никогда больше ее не увидеть… Хотя… он ее редко и видит, на самом деле. Ангел стала избегать его. Они почти не разговаривали, почти не смотрели друг другу в глаза, почти не касались друг друга.

Это тоже было неправильно. Но ей требовалось время… Да. Им обоим требовалось время, только и всего. Они успокоятся, придут в себя – и решат, что нужно делать. Они избавятся от Этого, и все снова станет как раньше, все снова будет хорошо, все снова будет нормально. Все будет так, как и должно быть.

Все наладится. Все уже налаживается. В больнице вот, например, никто особо не интересовался, что произошло. Ему, конечно, пришлось наврать с три короба, будто психически нездоровая пациентка проткнула ему руку скальпелем. Куда потом девалась пациентка? А вот пришлось подготовить липовые документы, направляющие ее на другой конец страны в психдиспансер. Конечно, ему не поверили. Хотели вызывать милицию, но он отказался писать заявление – мол, что с ненормальной возьмешь? Хотели осмотреть его рану, ведь было столько крови, наверняка все очень серьезно! – но нет-нет, спасибо, меня уже лечит Халат, да, он лично меняет мне повязки, да, он подтвердит мои слова. И Халат подтверждал. Он действительно оказался другом. Медведь понятия не имел, что же делал бы без него. Теперь они очень часто виделись. На работе – как «лечащий врач и пациент», и дома – когда Халат приходил к Ангелу. Видимо, это именно он уговаривал ее съесть хоть что-нибудь. Он умел убеждать. А вот Медведя Ангел совсем не слушала. Она отворачивалась, когда он входил в комнату.

Но это пройдет. Он знал. Он верил. Они оба успокоятся, и все снова будет хорошо. Все снова будет нормально.

11

Как только за Медведем закрывалась дверь, Ангел вставала с постели. По вечерам она рано ложилась, усиленно изображая сон, но не спала. Она притворялась, чтобы не разговаривать с ним. Чтобы не смотреть на него. Чтобы не видеть, как он смотрит на нее. Она очень боялась заметить в его глазах жалость… Его жалости она боялась даже больше его презрения…

Поэтому по ночам она лежала, отвернувшись к стене, и молча слушала, как он дышит. Она старалась дышать ровно и размеренно, чтобы он считал, что она спит. А вот он сам дышал беспокойно. Ангел подозревала, что они оба не могут спать. Ночь казалась бесконечной… Но она не могла повернуться к нему и поговорить. Просто не могла.

В хорошие ночи ей удавалось продремать пару часов, но с рассветом она открывала глаза, а кошмар никуда не уходил. От этого сна ей было не проснуться… Вот оно, Падение. И никакой надежды для нее больше нет…

С такими мыслями она встречала каждое утро, по-прежнему глядя в стену и прислушиваясь. Она старалась не шевелиться, когда Медведь ворочался, когда вставал с постели, ходил по квартире, собирался и отправлялся на работу.

Как только за ним закрывалась дверь, Ангел вставала. Но не знала, зачем. У нее не было цели. В ее днях не было смысла. Ей было больше не к чему стремиться и нечего желать.

Совершенно автоматически она шла умываться, стараясь не смотреть на себя в зеркале, ходила в туалет и завтракала. Она не хотела есть, не понимала толком, зачем ей и вовсе длить свое существование – ведь жизнью это уже не назвать… так может, просто перестать есть, и все? Но почти каждый вечер приходил Халат. Он промывал ее раны, накладывал новые повязки. Он успокаивал ее, говорил, что – на удивление – поврежден лишь самый верхний слой кожи, что столько крови было из-за капиллярного кровотечения, а теперь все очень хорошо и быстро заживает. Почему же он не понимал, что ничего не заживает? Крыло не отваливается, дыра в душе не зарастает… Она калека. И будет такой всегда. Подобное не заживает… Но Халат успокаивал ее, утверждал, что все наладится, и ей хотелось верить… Нет, она не верила, но очень хотела верить… А потому по утрам съедала кусочек хлеба. Ей не хотелось делать бутерброды – слишком много мороки, да и никакого удовольствия от еды она не получала. Так к чему же напрягаться? А хлеб Медведь покупал уже нарезанный, так что оставалось лишь взять ломтик из пакета – и заставить себя его проглотить.

А вот после этого утреннего ритуала она оставалась наедине с собой. Больше было совершенно нечего делать. Она пробовала смотреть телевизор, но он ее раздражал. Она пробовала читать, но не могла сосредоточиться настолько, чтобы понять больше двух предложений со страницы. Она пробовала выходить на балкон, но ей казалось, что все видят ее, что все смотрят на нее, показывают пальцем, смеются, обсуждают… И она снова пряталась в квартире. Она пробовала рисовать, но рисовать ей было нечего. Она не спала, а потому ей ничего не снилось. Ей было нечего рисовать… Кисть просто выпадала из отказывающей подниматься руки.