Еретик - Бернард Корнуэлл

Руберу минуло всего тридцать два года. Будучи сыном городского дубильщика, этот молодой человек занял свое нынешнее высокое положение в церкви лишь благодаря покровительству графа.

Отец Рубер был очень высок, смотрел строго, его черные волосы были пострижены так коротко, что напомнили графу щетку с жесткой щетиной, которой оружейники полируют кольчуги. Несмотря на погожее утро, отец Рубер казался сердитым и недовольным.

— Завтра мне нужно по делу в Кастийон-д'Арбизон, — заявил он, — поэтому у меня остается не больше часа, чтобы добраться туда засветло.

Граф сделал вид, что не заметил грубость отца Рубера. Доминиканец пытался держаться с сеньором как с равным, и граф стерпел эту дерзость, ибо она его позабавила.

— Дело? В Кастийон-д'Арбизоне? — переспросил он и тут же вспомнил: — Ах да, верно! Ты хочешь проследить, как сожгут ту девицу!

— Да, завтра утром.

— Девицу сожгут и без тебя, святой отец, — заметил граф, — а дьявол заберет ее душу, не важно, будешь ты там ликовать или нет. Или все дело в том, — граф прищурился, — что тебе нравится смотреть, как сжигают женщин?

— Это мой долг, — сдержанно ответил отец Рубер.

— Ну да, твой долг. Конечно же. Твой долг.

Наморщив лоб, граф разглядывал шахматную доску, пытаясь сообразить, что лучше: пойти пешкой или убрать слона. Он был низеньким, полным, с круглым лицом, обрамленным коротко постриженной бородкой, и лысиной, которую постоянно покрывала вязаная шапочка. Даже летом граф редко снимал отороченное мехом одеяние. Его пальцы всегда были измазаны чернилами, что делало его больше похожим на писаря, чем на феодала — властителя обширных земель.

— Но у тебя есть долги передо мной, Рубер, — укорил он доминиканца, — так что взгляни-ка вот на это.

Граф протянул священнику письмо кардинала-архиепископа и внимательно следил за отцом Рубером, пока тот читал длинный документ.

— У него превосходная латынь, не так ли? — заметил граф.

— У него состоит на службе хорошо образованный секретарь, — суховато отозвался брат Рубер, внимательно изучая большую красную печать, чтобы убедиться в подлинности документа. — Говорят, — теперь голос брата Рубера звучал почтительно, — кардинала Бессьера рассматривают как возможного преемника нынешнего Папы Римского.

— Стало быть, это человек, которому лучше не перечить?

— Любому служителю Святой церкви лучше не перечить, — натянуто ответил доминиканец.

— И уж тем более такому, который может стать Папой, — заключил граф. — Но чего же он хочет?

Отец Рубер подошел к слюдяному окну из мелких пластин, вставленных в свинцовую решетку, сквозь него в помещение проникал лишь тусклый, рассеянный свет, но зато оно защищало от дождя, случайно залетающих холодных зимних ветров и птиц. Монах открыл решетку и вдохнул воздух, который здесь, наверху, был упоительно чист, не то что в городе, где все было пропитано вонью отхожих мест. Стояла осень, и в воздухе витал едва уловимый запах давленого винограда. Рубер любил этот запах.

— Этот монах сейчас здесь? — спросил он, снова повернувшись к графу.

— В гостевой комнате, — сказал граф. — Отдыхает. Молодой еще монашек, пугливый. Раскланивается чин по чину, но ни за что не желает сказать, что нужно от меня кардиналу.

Неожиданный звон и грохот во дворе заставили отца Рубера снова выглянуть в окно. Ему пришлось высунуться через подоконник, ибо даже здесь, на высоте сорока футов, стены имели толщину почти в пять футов. Внизу закованный с ног до головы в стальные латы всадник только что нанес по деревянному щиту на тренировочном столбе удар копьем, да такой силы, что обрушилось все сооружение.

— Жослен забавляется, — сказал он, отстранившись от окна.

— Мой племянник и его друзья упражняются, — поправил монаха граф.

— Лучше бы он заботился о своей душе, — сварливо заметил брат Рубер.

— У него нет души, он боец.

— Турнирный боец, — презрительно сказал монах.

Граф пожал плечами.

— Одного богатства мало, отец Рубер. Нужна еще и сила, и Жослен — моя крепкая, надежная рука.

Граф заявил это решительным тоном, хотя, по правде, вовсе не был уверен в том, что Жослен так уж подходит на роль наследника богатого графства. Однако, коль скоро сыновей у графа не было, его владениям рано или поздно предстояло отойти к одному из племянников, а из этого неудачного выводка Жослен, пожалуй, был самым лучшим. Вот и еще одна причина, почему так необходимо обзавестись своим потомством.

— Я позвал тебя сюда, — сказал граф, нарочно употребив слово «позвал» вместо «потребовал», — потому что тебе может быть известно, в чем состоит интерес его высокопреосвященства.

Монах снова посмотрел на письмо кардинала.

— Документы, — промолвил он. — Тут сказано «документы».

— Я тоже заметил это слово, — сказал граф. Он отошел от открытого окна. — Ты устроил сквозняк, отец Рубер.

Священник неохотно притворил окно. Он знал, что граф вычитал в каких-то книгах, будто бы тепло способствует мужской плодовитости, хотя сам считал это ерундой. Плодятся же люди в студеных, северных странах.

— Как видно, — промолвил он, — кардинала интересуют не книги, а только архивы графства.

— Видимо, так. Отчеты о податях за последние двести лет. Хорошее развлечение для брата Жерома — разбираться в этой писанине, — сказал граф со смешком.

Некоторое время монах молчал. Лязг мечей эхом разносился по двору замка, где графский племянник и его приятели упражнялись с оружием, и доминиканец подумал, что, стоит только Жослену дорваться до наследства, все эти древние книги и манускрипты полетят в огонь. Он подошел поближе к очагу. Хотя на улице было тепло, там горел жаркий огонь, и, глядя на пламя, он подумал о девчонке, которую завтра утром ожидала смерть на костре в Кастийон-д'Арбизоне. Девчонка была еретичкой, мерзкое создание, чертова кукла, и он вспомнил, как она мучилась, когда он пытками добивался от нее признания. Ему хотелось увидеть, как она горит, услышать пронзительные крики, свидетельствующие о ее прибытии к вратам ада, поэтому чем скорее он ответит графу, тем скорее сможет отбыть. Но прежде чем он успел открыть рот, граф сам поторопил его начать разговор:

— Ты что-то скрываешь, Рубер.

Священник терпеть не мог, когда его называли просто по имени. Для него это было напоминанием о том, что граф знал его с детских лет и на свои деньги вывел его в люди.

— Я ничего не скрываю, — возразил он.

— Тогда скажи мне, зачем кардинал-архиепископ прислал в Бера монаха?

Брат Рубер оторвался от созерцания огня и обернулся к графу.