Эмиль Верхарн: Стихотворения, Зори. Морис Метерлинк: Пьесы - Морис Метерлинк

и непристойна,

Корсаж распахнутый подставив всем глазам,

Тряся от хохота шарами груди дойной.

Вот Тенирс, как колпак, корзину нацепил,

Колотит Бракенбург по крышке оловянной,

Другие по котлам стучат что стало сил,

А прочие кричат и пляшут неустанно

Меж тех, кто спит уже с ногами на скамье.

Кто старше — до еды всех молодых жаднее,

Всех крепче головой и яростней в питье.

Одни остатки пьют, вытягивая шеи,

Носы их лоснятся, блуждая в недрах блюд;

Другие с хохотом в рожки и дудки дуют,

Когда порой смычки и струны устают, —

И звуки хриплые по комнате бушуют.

Блюют в углах. Уже гурьба грудных детей

Ревет, прося еды, исходит криком жадным,

И матери, блестя росою меж грудей,

Их кормят, бережно прижав к соскам громадным.

По горло сыты все — от малых до больших;

Пес обжирается направо, кот налево…

Неистовство страстей, бесстыдных и нагих,

Разгул безумный тел, пир живота и зева!

И здесь же мастера, пьянчуги, едоки,

Насквозь правдивые и чуждые жеманства,

Крепили весело фламандские станки,

Творя Прекрасное от пьянства и до пьянства.

Равнины

Перевод С. Шервинского

Вкруг малого села, приземистых домов,

Где колоколенка, алея черепицей,

Встает, увенчана позолоченной птицей,

Где кузнецов меха, где сети рыбаков,

Здесь, где нежданно вид переграждаем чащей,

И здесь, где черные мычат в траве быки,

Где с сеном движутся воза, как бугорки,

Где парус вдалеке виднеется торчащий,

На фоне радужном весь красный, о волнах

Напоминающий и песне, что в просторе

Поутру моряки поют, пускаясь в море,

О солнечной реке, блестящей в лезвиях, —

Всё клевер да овес, луга и луговины,

Повсюду — поле льна, повсюду — поле ржи,

До горизонта, вплоть до пурпурной межи,

Безбрежность зелени — равнины и равнины.

Като

Перевод В. Шора

Слюну с могучих морд коровьих отерев,

Перекидав навоз и освежив подстилку,

В рассветном сумраке дверь хлева отперев

И подобрав платок, сползающий к затылку,

Засунув грабли в ларь и подоткнув подол,

Като, дородная и дюжая девица,

Садится на скамью. Скрипит дощатый пол,

А в полутьме фонарь мигает и дымится.

Ступни в больших сабо. Подойник между ног.

Передник кожаный стоит на ней бронею.

Шары-колени врозь. И розовый сосок

Она шершавою хватает пятернею.

Струя тугая бьет, и пузыри кипят,

И ноздри скотницы вдыхают запах вкусный

Парного молока — как белый аромат,

Которым нас весной дурманит ландыш грустный.

И приходя сюда три раза в день, она

Лениво думает о будничной работе,

О парне-мельнике и о ночах без сна,

О буйных празднествах неутолимой плоти.

А парень ей под стать: в руках подковы мнет;

В возне любовной с ней он неизменно пылок,

Таскает он кули. А как она придет —

Он жирный поцелуй влепляет ей в затылок.

Но держит здесь ее коровьих крупов строй.

Коровам нет числа: их десять, двадцать, тридцать…

Стоят они, застыв, хвостом взмахнут порой,

Чтоб от докучных мух на миг освободиться.

Чисты ль животные? Лоснится шерсть всегда.

Откормлены ль? Мяса мощны у них на диво.

От их дыхания бурлит в ведре вода;

Кой-где от их рогов стоят заборы криво.

Желудков и кишок вместительных рабы —

Всегда они жуют, ни голодны, ни сыты,

Муку иль желуди, морковь или бобы.

Сопят, довольные, и тычутся в корыта.

Иль пристально глядят, как пухлая рука

Проворно полнит таз нарубленной ботвою,

Иль устремляют взор на щели чердака,

Где сено всклоченной их дразнит бородою.

Из глины, смешанной со щебнем, слеплен хлев;

А крыша — чуть сидит на скошенных стропилах:

Солома ветхая, изрядно подопрев,

От ливня сильного укрыть уже не в силах.

Гнетет животных зной, безжалостен, суров;

Порой полуденной стоят в поту коровы,

А в предвечерный час на мрамор их задов

Ложится, как рубец, заката луч багровый.

Как в топке угольной, в хлеву пылает жар;

От мест, належанных в подстилке животами,

И от навозных куч исходит душный пар,

И мухи сизые жужжат везде роями.

От глаз хозяина и бога вдалеке —

Ни фермер, ни кюре в хлеву не станут рыскать —

Тут с парнем прячется Като на чердаке,

И может вдоволь он и мять ее и тискать,

Когда скотина спит, хлев заперт на засов

И больше не слыхать протяжного мычанья, —

И только чавканье проснувшихся коров

Тревожит полноту огромного молчанья.

Воскресное утро

Перевод А. Голембы

О, трепетная рань святого захолустья,

Когда еще река вся в золоте стрекоз,

И в промельках ветвей и камышовых слез

Еще кленовый мост на солнце нежит брусья!

Цветущих луговин пестреющие устья,

И цоканье подков в конюшне, и оброс

Свинарник визгами веселий и угроз:

Даянья скотницы исчезли в жадном хрусте!

О, утренняя тишь! Блаженный час, когда

Накидок и чепцов покорные стада

Вплывают в городок, где божий храм беленый,

Где млеют яблоки, где шпанских вишен звоны,

Где в томной синеве над самой головой

Внезапных простынь залп с веревки бельевой!

Крытый ток

Перевод А. Голембы

Он высится в лугах громадою беленой.

Оштукатуренный и крытый камышом,

На расстоянии заметен он большом,

А сбоку, под стрехой, ютится мох зеленый.

Вот дикая лоза к стене прильнула сонной.