Счастливчики с улицы Мальшанс - Александр Кулешов

Лучше уж совсем бокс бросить, чем в тёмных делах участвовать.

Рядом с бородачом — большой столик для туристов, У госпожи Амадо два-три знакомых швейцара в больших отелях. Вот они этим туристам и шепчут на ухо:

— «Чёрный фонарь» — один из самых подозрительных кабачков городского «дна». Там можно увидеть бандитов, убийц.

И любопытные туристы, дрожа от страха, приходят к нам и глядят на всех круглыми глазами. Гадают — кто бандит, а кто убийца.

Швейцарам госпожа Амадо отдаёт двадцать пять процентов от заработанного на туристах. Шофёрам такси, которые привозят провинциалов, — десять, а девкам, приводящим своих ночных знакомых, тридцать, потому что они ещё уговаривают пить побольше виски, а то и шампанское.

У дальней стенки сидят «коммерсанты». Это мы так называем спекулянтов. Тоже хорошие клиенты. Как сделку заключат, так обмывают. А если уж очень удачную, так прямо кутёж идёт. Эти мне больше всего чаевых дают: «Юл, сыграй «Попугая»!», «Юл, сыграй «Счастливчиков»!»

Иногда приходит какой-нибудь случайный прохожий. Или как тот подлец, который импресарио назвался. Сколько я тогда слёз пролил! Никто не знает — мать только. «Колесо скрипучее, бездарность…» Чего он мне только тогда не наговорил! А чем я хуже Пресли или Эвалона, да Синатры того же? Они даже песенок не могут сами сочинять! А у них я виллы, и машины, и яхты, и денег девать некуда! И девчонки из-за них травятся, и клубы их имени устраивают! Неужели я так я просижу всю жизнь в этом «Фонаре»?

Иногда, когда играю глаза закрою и вижу, какую я бы себе виллу построил. Пальмы чтоб на самый песок наступали… Вила белая-белая. Как в фильме «Рай на Гавайях», там тоже вроде меня паренёк с шарманкой ходил, а потом стал знаменитым певцом и миллионном, Чтоб бассейн был бирюзовый. Я бы Мари так одел, что она не успевала бы платья менять! И отдельный маленький домик для мамы, на берегу… Неужели всего этого никогда не будет? Неужели я так и не доберусь до золотых городов?..

Мы кончаем работать в три часа ночи. Народу кабачке почти уже не остаётся. Так, несколько пьяных…

И отдаю госпоже Амадо половину чаевых, несколько монет даю Ударнику и Джо.

Сначала я делил чаевые между нами тремя поровну, но потом подумал: Ударник всё равно всё пропивает, а Джо один живёт, К тому же он слепой. Много ли ему нужно? Да и работаю и больше. Так что на оставшихся у меня пятидесяти процентов я беру половину. А теперь, когда у меня Мари, я беру две трети. Но Ударник и Джо и так довольны.

Джо вообще-то никогда не жалуется. Он мне как-то рассказывал. Он в Штатах жил, на Юге. Начал петь в кабачках, в церкви тоже пел. Концерты давал. Потом вступил в лигу какую-то, которая за права негров борется, и вырученные от концертов деньги стал в эту лигу сдавать, ну и речи произносить. Как-то ехал он на машине после концерта домой, Его догнали два больших автомобиля, прижали к тротуару. Вылезли люди в куклуксклановских балахонах, вытащили его из машины и увезли за город. Там на поляне они ему дубинкой горло перешибли, глаза выкололи и надпись на грудь повесили: «Так будет с каждым проклятым ниггером, который не подчинится нам». Он долго лечился, но петь уже не мог. И жить в Америке он не захотел. Приехал к нам, в наш город. Вскоре кончились деньги, и он стал играть у нас в «Фонаре».

Ну к кабачок! Словно все, кому не повезло, сговорились здесь собраться. Неужели и я неудачник? Род сказал:

— А при чём тут ты? Неудачником никто не рождается. Ими только дураки становится. А если ты парень толковый — всегда устроишься. Вот твой Джо, пел бы себе да пел, богатым был. Так надо ему было обо всех черномазых заботиться! А ты, если дураком не будешь, — пробьёшься.

Легко сказать «пробьёшься»! Таких певцов у нас в стране больше, чем канареек.

Вот с чем мне повезло, так это с Мари. Помню, как мы с ней познакомились. Только я начал в тот вечер петь, смотрю, входит девушка — откуда, думаю, в нашем кабачке ангелок взялся? Она вся такая светлая, голубоглазая, румяная, волосы, как мёд, коса на голове закручена, фигура красивая. Глаз с неё не спускаю. Потом уж я узнал, что её отец срочно прислал передать что-то одному типу, который у нас всегда вечера проводил.

Она ждала его. Сидит, меня слушает, даже рот открыла от удовольствия. В перерыве подошёл к ней, спрашиваю:

— Как вас зовут?

— Мари.

— Нравятся вам мои песенки?

— Ой, очень!

— Я их сам сочиняю. И музыку и слова…

Она смотрит на меня, словно перед ней сам Пресли, и говорит:

— Замечательные песенки!

— Сейчас я спою песенку «Счастливчики с улицы Мальшанс» специально для вас, — говорю. — Я её редко пою. Она посвящается моим друзьям. А для вас я тоже песню сочиню… И я стал ежедневно в «Уголок влюблённых» бегать. Когда один, когда с Родом и Нисом.

Начали мы с Мари встречаться. То в кино зайдём, то на лодке покатаемся, то просто погуляем.

Сижу я однажды в «Уголке», жду, когда Мари освободится.

Вдруг сам Макс ко мне подходит.

— А ну-ка, — говорит, — поди сюда.

Иду. Он ведёт меня в заднюю комнату, запирает дверь, берёт меня своей громадной волосатой ручищей за шиворот, подносит мне к носу кулак и говорит:

— Если не оставишь Мари в покое, из следующей получки заказывай гроб.

Вдруг из другой двери выскочила Мари и как закричит:

— Не тронь его, отец! Отпусти!

Макс прямо остолбенел. Отшвырнул меня, повернулся к

ней и смотрит, А она подошла к нему и говорит, на этот раз тихо:

— Ты меня знаешь, отец. Так вот, клянусь тебе, если ты его хоть пальцем тронешь, я убью себя! Слышишь? Убью! Ты знаешь — я это сделаю.

В жизни не думал, что Мари может быть такой: запыхалась, кулачки сжала, глаза отчаянные.

Макс смотрит на неё и молчит. потом на меня посмотрел и говорит:

— Ну вот что, щенок, можете видеться! Но помни, я с вас глаз не спущу. Если замечу, что ты себе позволил чего, пощады не жди — раздавлю, как блоху. И имей в виду — из-под земли достану. А ты марш отсюда, — это он Мари, — мы ещё с тобой поговорим…

Вот мы и встречаемся. На её рождение Макс даже выходной Мари дал. Время мы провели хорошо. А потом, когда мы остались с Мари вдвоём, и спросил её:

— Ты бы хотела быть моей женой? Вот увидишь, Мари, я буду богатым, куплю тебе всё, что захочешь…

— Смешной ты! — отвечает. — Зачем мне твоё богатство? Мне ты нужен. Лучше с тобой, бедным, чем с любым другим, будь он сто раз миллионер, — и улыбается.

Она ещё красивей, когда улыбается. Только улыбается она редко… Я как-то спросил Мари, может нас Маке убить, если узнает, что мы с ней целуемся?

— Отец — страшный человек, Юл. Ты даже на представляешь. какой он страшный. Он только меня и любит. Хоть кричит, хоть иногда затрещины даёт, но любит…

И такая печальная стала. Я уже не рад был, что завёл этот разговор.

Род мне тоже намекнул как-то:

— И как тебе Макс разрешает за Мари волочиться, ума не приложу! Не дай бог ему в руки попасться!

— Подумаешь, — говорю. — Плевать я хотел на твоего Макса!

— Ох и дурак же ты, — говорит. — Да стоит Маису пальцем шевельнуть, от тебя не то что мокрого места, вздоха не останется.

— Прямо уж…

— Да ты что? Не понимаешь, что ли, кто такой Макс и чем он занимается?..

— А чем? — спрашиваю.

— Ох и дурак же ты. — Род даже сплюнул, — Ты ещё глупей, чем можно подумать, когда тебя лучше узнаешь…

Глава пятая

ТАК ОНИ ЖИЛИ

Улица Мальшанс просыпалась рано. Ненамного позже, чем Юл, проглотив свой бесполезный ужин, ложился спать.

Первыми тишину нарушали грузовички, развозившие по окрестным лавчонкам зелень, хлеб, молоко. Они останавливались у дверей лавчонок, слышалось звяканье бутылок в корзинах, шуршанье ящиков урчанье запускаемого мотора. Голосов не было слышно. О чём говорить? И полупроснувшийся лавочник и заспанный шофёр он же грузчик — повторяли одни и те же давно привычные движения; они проделывали их и год, и три года назад, и один бог знал, сколько ещё лет будут повторять. Утреннее приветствие заменял им скупой кивок.

У подъездов жилых домов грузовички не останавливались: на этой улице молоко и хлеб никому на дом не доставлялись.

Дворники и мусорные машины тоже как-то не особенно нарушали тишину. Затем наступал маленький перерыв, а потом обитатели улицы отправлялись па работу. Сначала шли рабочие. Одни выходили хмурые, подняв воротники плащей, с досадой поглядывая на серое, беспросветное небо, на скользящие по нему рваные тучи, поёживаясь под пронизывающей дождевой пылью.

Другие, подобно Клоду, шли группами, шумно и бодро, без шапок, с открытой грудью. Их громкие голоса, порой смех разносились из конца в конец улицы и замирали вдали.

Господин Штум, мастер, сначала выглядывал из подъезда, словно принюхиваясь к погоде, прислушиваясь к утренним шумам, и только потом торопливо бежал к метро, тревожно поглядывая на часы.