До основанья, а затем - Роман Феликсович Путилов

С учетом, что на начало одна тысяча девятьсот семнадцатого года в городе Санкт-Петербурге было более пятидесяти тысяч телефонных аппарата, а переносной рации не было не одной, этим нехитрыми мерами я хотел в какой-то степени решить проблему связи и маломобильности моих сотрудников.

— Ты, Платон Иннокентьевич, главное, заставь этих господ в амбарной книге расписаться, что с приказом ознакомлены, а если кто отказываться будет, скажи, что я приеду, и у меня теперь две гранаты с собой…Ну, короче, разберешься. Ну а мы с вахмистром поедем в Таврический, выбивать из министров капиталистов положенное.

Свое обещание возчику Тимофею я выполнил, представил ему ухоженную пролетку, обнаруженную в каретном сарае дворца и теперь его кобыла гордо катала по городу не старую телегу, а легкий экипаж.

— Владимир Николаевич, Тимофей, если через два часа я не выйду, то уезжайте домой и садитесь в оборону, надеюсь, что никто вас серьезно штурмовать не будет, но попугать попробуют. — я похлопал оставшихся с пролеткой соратников по широким плечам и соскочил со ступеньки экипажа.

— Вы думаете, Петр Степанович… — впал в задумчивость вахмистр.

— Ничего я не считаю, просто, стараюсь предусмотреть самое худшее развитие ситуации. Верю, что все будет хорошо.

Таврический дворец, сердце Февральской революции, по-прежнему окружала толпа народу. Человек пятьсот солдат, какие-то штатские, многие с различными винтовками. Время от времени на крыльцо выбегал какой-нибудь офицерик и, в зависимости от партийной принадлежности, кричал:

— Господа (товарищи) необходимо десять (двадцать) добровольцев для произведения ареста и обыска!

Добровольцы находились очень быстро. Мужчины, в военной форме и в гражданской одежде, многим из которых, судя по их одухотворенным лицам, я не доверил бы покараулить даже черствую горбушку, быстро грузились в кузов грузовика, или строились в короткую колонну. Старший получал клочок, реже полноразмерный лист бумаги, на котором, скорее всего, кроме адреса и имени, ничего не было, и сборный отряд революционеров, направлялся творить добро и карать зло.

Пока я вертел головой, пытаясь понять, куда мне следует идти, приехала одна из групп. Из высокого кузова грузовичка под мышки спустили какого-то деда в светло-серой шинели с красной подкладкой, без погон, в шапке ушанке и домашних гамашах, одетых на военные галифе. Очередного пенсионера-генерала, очевидно, призвали к ответу. Старика повели во внутрь здания, а из кузова стали сгружать вещи — шубы, пару ковров, несколько рулонов ткани, старое ружье, с резным прикладом красного дерева. Мне, подставившему плечо, подали огромный самовар, зеленовато-желтой латуни, с десятком медалей и кучей каких-то надписей.

Я пристроился в колонну носильщиков и двинулся во дворец. Мы уверенно шли какими-то коридорами, потом вышли в длинную стеклянную галерею, которая закончилась большой комнатой, заполненной большим количеством солдат. Генерала уже обыскивали в углу, сняв с него зеленый френч и проверяя швы внутри.

— Куда прешь? — передо мной возникла рябая морда в солдатской фуражке с винтовкой наперевес: — Вон на стол ставь самовар и можешь идти.

— Ты кто такой будешь, что бы я тебе подчинялся? — я теснил солдата пузатым самоваром.

— Мы четвертая рота Преображенского полка, личная охрана Александра Федоровича Керенского, понимать надо! — гордо подбоченился солдат.

— Ну, так бы сразу и сказал. А скажи, брат, как можно с господином Керенским поговорить?

— Ну ты и сказал! Кто ты и кто Керенский? Он, понимаешь министр Революции, а ты…- меня смерили пренебрежительным взглядом, но слово «блоха» не произнесли, и на том спасибо.

В это время генерала, не дав ему даже до конца одеться, завели в соседнюю комнату, где, через раскрытую дверь я успел заметить десяток человек сановного, но, несколько потерянного вида.

Поставив, наконец, самовар на стол, я решил покинуть это странное помещение, пока мне не начали задавать неудобных вопросов или не лишили меня материальных ценностей, больно по- простому они отнеслись к привезенным с генералом ценностям. Солдаты частично подошли к столу, рассматривая сгруженные туда вещи, кто-то стал щупать рукой ткань, а один, подняв крышку, стал, по-хозяйски, заглядывать в самовар.

Вернувшись в основное здание Таврического дворца через стеклянную галерею, я нашел кабинет, на двери которого было написано «Комендант Таврического дворца полковник Перетцъ Г. Г». Я потянул дверь на себя и заглянул. На меня уставились десяток человек в полувоенной форме, в основном чернявой масти и семитскими чертами лица.

— Пардон муа. — почему-то сказал я и поплотнее прикрыл дверь — самая революционная нация решала свои дела, мне там делать было нечего.

Пройдя буквально два десятка шагов, я набрел на кабинет комиссара города Петрограда и Таврического дворца Л. И. Пущина.

Пожалуй, комиссар города, что сейчас назначались Временным правительством вместо градоначальников, мне больше всего подойдет.

В кабинете, на диване, спал, укрывшись с головой, темным пальто, какой-то человек.

— Господин Пущин? Господин Пущин… — я стал медленно подходить к дивану, обходя большой стол для совещаний, когда обратил внимание на предметы, завалившие стол. Кроме всевозможных бумаг и амбарных книг, в уголке лежала скрепленная скрепкой, стопка серых, отпечатанных в типографии, бланков, на которых большими жирными буквами было написано «ПРОПУСК», а рядом, соблазнительно, на пористой подушечке, стояла небольшая печать.

Я быстро пропечатал несколько пропусков и даже не глянув на оттиск, сунул их в карман и отошел к большому окну. Буквально, через минуту, за моей спиной распахнулась дверь и кто-то строго спросил меня:

— Вы кто такой будете, милостивый государь?

Глава 5

Глава пятая.

10 марта 1917 года

«Без применения военной науки победить нельзя».

В. И. Ленин

На пороге кабинета стоял мужчина лет сорока на вид, с торчащим вверх бобриком, коротких, седоватых волос и пристально смотрящим на меня злым взглядом через стеклышки пенсне. Одет посетитель был в любимый всеми около военными мужчинами защитного цвета английский френч.

— Здравствуйте. Я ожидаю комиссара Санкт-Петербурга.

— Я спросил вас — кто вы?

Судя по тону, это был не посетитель, а хозяин кабинета.

— Надо полагать, вы Лаврентий Иванович Пущин, демократический градоначальник столицы?

— Я комиссар Временного правительства Пущин, а вы кто? — мужчина остановился в паре шагов от меня, покачиваясь с пятки на носок и скрестив руки на груди. Если я не ошибаюсь, согласно психологии, последнее означает отгороженность от меня или враждебность ко мне.

— Я начальник народной милиции Адмиралтейской части Котов Петр Степанович.

— Милостивый государь, мне ни о какой народной милиции ничего не известно. Если вы о рабочей милиции, то