Том 2. Неживой зверь - Надежда Александровна Лохвицкая

он бредит, что все это только лихорадочные галлюцинации, и он громко стонал.

А снизу уже колотили в дверь трапа. Слышались крики и угрозы. Медлить было нельзя.

Он разыскал лодку, висевшую на блоке, спустил ее в море и, не давая себе опомниться, спрыгнул вниз.

Мгновение – и он один в море. Огромные волны скрыли от его глаз шхуну. Он стиснул зубы и, скрестив руки на груди, сел у кормы.

* * *

Утром его прибило к острову.

Он так устал душой и телом, что даже не приходил в отчаяние от того, что не попадет на родину.

Целые сутки пролежал он неподвижно на прибрежном песке, ни о чем не думая, не испытывая даже голода.

На второе утро осмотрел свою новую резиденцию. Это был небольшой островок, гористый, с пышной растительностью. В маленьком быстром ручье нашел речных устриц и позавтракал. Затем снова осматривал остров.

Кое-где виднелись тропинки, сходящиеся к ручью: остров был обитаем. Но ни одного живого существа Смолнэк не замечал.

Один раз только видел, как заколыхалась густая, высокая трава. Словно большое пресмыкающееся, вроде крокодила, проползло мимо.

Доктор влез на самое высокое дерево. Нет, людей на острове не было. Ни одного дымка, ни одной постройки. Он слез и, побродив немного, решил ночь провести на дереве около ручья, чтобы увидеть, кто придет к водопою.

Луна была уже высоко, и Смолнэк начал сладко позевывать, когда недалеко от него послышался плеск. Он раздвинул ветки и, затаив дыхание, смотрел.

Большая, как ему показалось, лягушка, раскачиваясь на гигантских лапах – больше человеческих рук, – медленно пила воду. Рядом с ней раскачивалась другая, поменьше – верно, детеныш. Напились и запрыгали прочь саженными прыжками.

Но плеск продолжался, и, вытянув шею, Смолнэк увидел узкое, длинное тело, покрытое светлой шерстью. Оно извивалось у берега, как огромный мягкий червяк, и, опустив к воде две головы (доктор вздрогнул от отвращения и от какого-то неясного, но противного воспоминания), пило из ручья.

Одна голова напилась раньше и приподнялась, в то время как другая продолжала звонко глотать.

– Это лихорадка! – говорил себе Смолнэк, дрожа от ужаса и какой-то странной тоски, сжавшей ему сердце. – Это снова припадок лихорадки!

Он снял с себя пояс и, пригнув толстую ветку, плотно привязал себя к дереву. Затем отвернулся и закрыл глаза.

Он еще слышал какое-то ворчанье и плеск, и топот тяжелых ног, и тоскливый плач ребенка, но не открывал глаз. Потом увидел одутлое лицо капитана и закружился в дикой пляске с малайской красавицей: она гикала, нижняя губа у нее отвисала и открывала ряд больших конусообразных зубов. А на черной груди выделялся голубоватый кишечник зародыша с нумерками и примечаниями.

Он заснул.

* * *

Он проснулся от неловкого чувства, которое испытывает человек, когда на него пристально смотрят.

То, что он ночью принял за лягушку, сидело у самого дерева и смотрело на него в упор.

Это не была лягушка. Это был крошечный уродливый человечек с маленькими, скрюченными, почти атрофированными ножками и огромными человеческими руками, руками великана. Существо это смотрело на Смолнэка маленькими, испуганными глазками…

Смолнэк дико вскрикнул.

Существо отпрыгнуло и, выкидывая вперед обе руки, шлепая по земле, как большая лягушка, ускакало в лес.

– Это не хищник во всяком случае, – успокоил себя доктор и слез с дерева.

Он был все тот же энергичный и решительный человек с дипломом в кармане. Правда, он немножко болен и галлюцинирует, но рассуждать может здраво и ничего не боится.

Он отыскал круглый камень с неровными боками, обвязал концами пояса и, взмахнув по воздуху этим орудием первобытного человека, пошел в глубь острова.

Тихие шорохи со всех сторон провожали его, но он никого не видел.

В самом центре острова, у склона горы, заметил он нечто в роде постройки. Подойдя ближе, он понял, что это – старые, полуистлевшие обломки от корабля. Они были сложены в виде коробки, и, раздвинув гнилые доски, Смолнэк увидел под ними большой заржавленный металлический ящик.

Точно старый, уже виденный, сон охватил Смолнэка. Он ударил камнем по засову и открыл крышку ящика.

Он увидел груду истлевших тряпок, комки стаявшего и оплывшего воска, из которого торчали пружинки и винтики. По изголовью рассыпались пряди золотистых волос, а с внутренней стороны крышки на бронзовой доске было вырезано:

«The laugh of a large brain» («Смех великого ума»).

А дальше шел страшный перечень.

Нумер первый был девочка с двумя головами, вторым шел человек-змея, затем – великанша, два карлика, человек-обезьяна, сросшиеся близнецы, человек с глазом на затылке, женщина о четырех ногах и мальчик-голован без рук и без ног.

В конце списка стоял год, показывающий, что ящик был сделан ровно полтораста лет тому назад.

Смолнэк опустился на траву и вытер холодный пот со лба.

Так вот куда он попал! Старый матрос рассказывал правду.

Эти гады, которых он видел, – это люди, его братья – люди! От скрещивания уродов произошли ужасы, от скрещивания ужасов – бесы! Они перемешивались в продолжение полутораста лет, передавая потомству свои соединенные уродства!

Но ведь это люди! люди!

Кровь бросилась ему в голову.

Не отдавая себе отчета в том, что делает, он вдруг взбежал на вершину холма и стал кричать, как безумный, размахивая руками.

– Идите сюда все! Люди! Люди! Я человек, я зову вас!

Зашелестели кусты, заволновалась трава змеиным движением, послышался топот быстрых ног – и все стихло. Они испугались и убежали.

Смолнэк пошел к своей лодке.

Он долго думал и не понимал себя.

Тот веселый и энергичный Джон Смолнэк, у которого был такой хороший диплом, тот всегда знал, что надо делать.

Этот – голодный, усталый и больной – не знал ничего. Он смотрел на море тусклыми, впалыми глазами.

Море рябило серой мелкой рябью, по которой прыгали золотые огненные искры; от них больно было глазам и мучительно тошно.

– Я знаю, как их созвать! – сказал Смолнэк. – Я не уеду, пока не скажу им всего.

Он стал собирать сухие ветки и складывать костром на опушке леса. Потом лег и ждал.

Снова завертелась вислогубая малайка, и он забылся. Когда очнулся, уже смеркалось.

Он быстро, лихорадочным движением стал тереть куски дерева, добывая огонь. Он весь дрожал и обливался потом и несколько раз падал на землю, теряя силы.

Наконец брызнула искра и зажгла валежник. Костер разгорелся.

Он сел и зорко всматривался в темноту.

Вот блеснуло что-то. – Он вскочил.

Два глаза внимательно смотрели на него. Он узнал человека-лягушку. Шорох и осторожный топот…

Вот узкое