Миндаль - Вон Пхён Сон

тоже собирались все втроем сходить куда-нибудь поесть. День выдался ужасно холодный и промозглый. Небо было пасмурным, пропитанный сыростью воздух пробирал до костей. Уже застегивая пальто, я подумал, что, может, и не стоит сегодня куда-то идти и отмечать. И действительно, лучше б мы в тот день никуда не выходили.

17

В центре города бурлило людское море. Если что-то и отличало эти праздники от Рождества прошлых лет, так это снег, который начался, как только мы сели в автобус. Конца пробкам не было видно, по радио сказали, что впервые за десять лет в канун Рождества повалил снег. Сообщалось также, что снегопад продолжится и завтра. На моей памяти такое было в первый раз, чтобы на мой день рождения шел снег.

Метель все мела и мела, словно хотела поглотить весь город: за короткое время снега намело пугающе много. Пепельно-серый ландшафт преобразился, стал мягче. Возможно, поэтому люди в автобусе не особенно жаловались на заторы. Все завороженно смотрели в окна и снимали пейзаж на смартфоны.

— Нэнмёна[13] надо поесть, — неожиданно изрекла бабуля.

— И мантов[14] горяченьких, — почмокала губами мама.

— И к ним мясной бульон, — встрял я.

Они обе переглянулись и засмеялись. Наверное, вспомнили, как я недавно спросил у них, почему люди зимой не едят холодную лапшу. Возможно, они подумали, что это я так намекаю на то, что мне хочется нэнмёна.

В автобусе нас постоянно клонило в сон. Разморенные, мы с трудом выбрались из него, решив немного проветриться и прогуляться по набережной Чхонге-чхона[15] Нас окружал мир, в котором остался лишь белый цвет. Я задрал голову и наблюдал, как вокруг с сумасшедшей скоростью носятся снежинки. Мама тоже с радостными криками запрокинула голову к небу и, как маленькая, высунув язык, пыталась их поймать. Поплутав по закоулкам, мы выяснили, что старого доброго ресторанчика, в котором бабуля как-то ела нэнмён, больше нет. Мама в смартфоне нашла другой ресторан, и к тому моменту, когда мы с трудом отыскали его среди соседних кофеен, края штанин у нас уже намокли, сырость ползла вверх по икрам и ноги начали мерзнуть.

Ресторан был сетевой, на нем громадными буквами было написано НЭНМЁН ПО-ПХЕНЬЯНСКИ[16]. Вполне в духе названия к лапше было страшно прикоснуться: полоски нэнмёна просто обрывались и плюхались обратно в тарелку. От мясного бульона несло жиром, от мантов — чем-то подгоревшим, а от нэнмёна тянуло каким-то лимонадом. Даже тот, кто никогда раньше это блюдо не попробовал, все равно бы догадался, что готовили его абы как и вкуса в нем практически не ощущается. Но мама и бабуля все равно начисто опустошили тарелки. Наверное, иногда не столько вкус еды, сколько общая атмосфера возбуждает аппетит. И в тот день настрой, конечно, задавал снег. У бабули и мамы с лица не сходила улыбка. Я же перекатывал во рту очередной ледяной ком.

— С днем рождения! — сказала бабуля.

— Спасибо, что ты у меня родился! — добавила мама, чуть сжав мне руку.

«С днем рождения», «спасибо, что родился»… Затертые, приевшиеся выражения. Но бывают дни, когда нужно говорить подобные вещи.

Мы поднялись из-за стола, сами не зная, куда направимся дальше. Пока мама и бабуля расплачивались, я рассматривал корзинку со сливовым драже, стоявшую у кассы. Собственно говоря, конфеты были уже все съедены, в корзинке одиноко лежала лишь брошенная кем-то обертка. Я аккуратно потрогал ее, и кассир, улыбнувшись, сказал, что, если я подожду, он принесет еще.

Бабуля и мама уже вышли на улицу. Снег все еще валил не переставая. Отчего-то радостная мама, вытянув руки, вприпрыжку гонялась за снежинками. Наблюдая за этой сценой, бабуля держалась за живот от смеха. Все еще хохоча, она повернулась ко мне, и я мог видеть ее смеющееся лицо через стекло. Тут вернулся кассир с огромным пакетом. Распечатав его, он принялся до краев наполнять небольшую корзиночку бесплатными конфетами для посетителей.

— А столько можно? Сегодня ж канун Рождества… — спросил я, набрав полные пригоршни конфеток.

Кассир немного помялся, но потом улыбнулся и кивнул.

За стеклом по-прежнему радовались мама с бабулей. Перед ними, выстроившись в длинную колонну, по улице с песнями проходил смешанный хор. Все они, и мужчины, и женщины, были одеты в ярко-красные куртки и колпаки, как у Санта-Клауса. Хор распевал христианские гимны:

— Рождество, Рождество, родился Царь Израилев!

Засунув руки в карманы, я направился к дверям, на ходу ощупывая острые края фантиков, в которые были завернуты драже.

И в этот момент одновременно закричали несколько человек. Пение тут же оборвалось, крики несколько раз прервались пронзительными воплями. Колонна хора смешалась, люди в спешке пятились, зажимая руками рот.

Через стеклянную дверь я увидел, как какой-то мужчина чем-то размахивает в воздухе. Когда мы искали ресторан, заметили, что он рыскал по округе. На нем был строгий официальный костюм, вот только нож в одной руке и молоток в другой не очень подходили к деловому стилю. Мужчина так яростно размахивал руками, будто пытался поразить каждую снежинку, падающую с неба. Я увидел, как он направился в сторону хора и как несколько человек в спешке достали телефоны.

Мужчина заозирался по сторонам, его взгляд остановился на маме с бабулей. И он развернулся к ним. Бабуля попыталась оттащить мать, но в следующий миг разыгралась просто невероятная сцена: незнакомец ударил маму молотком по голове. Потом второй раз. И третий. И четвертый.

Обливаясь кровью, мама повалилась на землю. Я изнутри толкал дверь, чтобы выбежать наружу, но бабуля с криком бросилась ко входу и навалилась на двери всем телом. Мужчина выронил молоток, но в другой руке у него оставался нож, и он начал им махать, разрезая воздух перед собой. Я барабанил кулаками по стеклу, но бабуля лишь мотала головой и изо всех сил удерживала дверь. Она, чуть не плача, что-то говорила и говорила мне, повторяя вновь и вновь. Потом обернулась и, увидев, что мужчина с ножом идет прямо на нее, издала дикий крик. Всего один-единственный. Громадная спина бабули загораживала обзор. Я видел лишь, что на дверное стекло брызнула кровь. Красное пятно. Потом еще одно. Красного становилось все больше и больше. Единственное, что я мог сделать, — это наблюдать из-за дверей, как стекло постепенно полностью окрашивается в алый. За все это время никто так и не посмел вмешаться, даже стоявшие вдалеке полицейские словно застыли на месте. Все превратились в зрителей. И я был одним из них.