Листвянка - Николай Варнавский

— Паша, не ходи! — почти выкрикнула она, догадавшись, куда он направляется.

— Я скоро, скоро… — успокаивал он её, удаляясь. Полина села, обхватила голову руками.

Пашка шёл, не замечая ни дороги, ни времени, и скоро очутился возле своего дома. В окнах горел свет. Он щёлкнул щеколдой, подошёл к двери. Сердце бешено колотилось, тупая злоба затуманила глаза. Он не знал, что сейчас будет, как и о чём разговаривать с Петром. Да и стоит ли?

Дверь резко отворилась. Перед Пашкой в упор блеснул милицейский погон Петра. От него сильно разило перегаром, он был очень пьян.

— А, ты, — хмуро произнёс участковый, увидев его перед собой. — Притащился, значит. А где Полина?

— Зачем ты это сделал, гад?

— А чтоб знала и другим передала, — единым дыханием зло прошипел Петро, напирая на него. — А ты пшёл отсюда, или я и тебя достану, гнида!

Он протянул руку, пытаясь ухватить Пашку за грудки.

Тот машинально выхватил из-за голенища нож и коротко ударил им в грудь Петра, как раз в то место, где находится карман, с левой стороны.

— Ты!.. — выпучил Петро глаза, но сразу как-то обмяк, закачался и без звука рухнул на землю.

Пашка вытер об него лезвие, сунул нож за голенище и, не таясь, не замечая ничего вокруг, пошёл по улице обратно.

Он возник из темноты неожиданно. Подошёл к Полине, сел рядом. Ничего не говорил, только пространно смотрел на огонь и молчал. Она поняла: что-то произошло.

— Что у вас было?

Он продолжал молчать. Она посмотрела ему на руки, потом в глаза.

— Ты убил его? — догадалась она.

Ответ последовал не сразу. Через минуту он покаянно признался:

— Да. Он сам полез, я ничего не мог поделать. Полину не удивил его ответ. После того, что с ней случилось, она не испытывала никаких эмоций и жалости к Петру, было лишь отчаянье за Пашку и себя.

— Дура я, — всхлипнула она. — Что я наделала?.. Зачем сказала?.. Что сейчас будет?.. Ведь посадят тебя…

— Посадят, да не сейчас, — решительно заявил Пашка.

В глазах его мелькнул осмысленный огонёк. Он что-то обдумывал.

— Правильно сделала, что сказала, я бы всё равно узнал. Потом попробуй докажи, а он ходил бы да посмеивался. Ты думаешь, я бы стерпел? Чему быть, того не миновать.

Он помолчал немного.

— Ты помнишь, где дедова заимка? Ну, куда он охотиться ходил?

— Помню. Туда тропа ведёт. А зачем ты спрашиваешь?

— Пересидеть надо. Время пройдёт, там виднее будет, что и как.

Полина молчала.

— А если найдут?

— Найдут, не найдут! Не прятаться же нам вечно. Ещё неизвестно, кто виноват.

Он заметно оживился, в зрачках его лихорадочно металось отражение костра. Казалось, появился какой-то свет в конце тоннеля, временная передышка. Это же состояние передалось и Полине.

— Продукты там имеются, Степаныч говорил, на первое время хватит. Ружьё у меня есть, не пропадём. А?

Полина что-то обдумывала.

— Надо из одежды кое-чего взять. Ведь только и есть, что на нас.

Её душа тоже металась от безысходности и тяготилась самой мыслью о возвращении домой, ибо слишком страшно и нелепо выглядело всё происшедшее, ещё свежа была и обильно кровоточила нанесённая сердцу рана, и должно пройти время, чтобы хоть немного ослабла эта боль. Их обоих неудержимо влекло и страшно мучило лишь одно желание — убежать подальше от всего этого, остаться наедине и пережить весь этот ужас, пока не успокоятся сердца и не придут в порядок мысли. А там видно будет.

Пашка погасил костёр и отправился обратно— взять самое необходимое и кое-что из одежды. Сейчас он шёл осторожно, крадучись вдоль берега, прислушиваясь и присматриваясь к любому шороху и шевелению. Ни одной живой души. На улицах темно, хоть глаз выколи. Деревня спала мирным сном. Мёртвый Петро так же лежал при входе, вывернув руку. Пашка собрал в узел свои и Полины вещи, прихватил документы, выключил свет и так же украдкой, стараясь не попадаться на глаза, вернулся назад, где ждала его Полина.

Переждав в кустах, с рассветом они подались в тайгу и по известной Полине тропе к вечеру добрались до заветной Степанычевой заимки.

…Милиция прибыла около полудня.

Дарья Петровна зашла утром к внучке и чуть не упала в обморок, увидев эту неприглядную картину. Не чуя ног, добежала до управляющего, сообщила страшную весть и слегла. Степаныч, сам не свой, не веря своим ушам, скоро был там и всё увидел собственными глазами. Возле дома уже толпился народ. Следователь с командой разбирались внутри и никого не пускали. Всем уже было ясно, что произошло и в чём причина. Догадаться было нетрудно. Местные жители жалели и Петра, незлобивый был человек, лишь когда перепьёт — неуправляемый, и Пашку с Полиной, ведь только жить начали, — и лишь сочувственно кивали друг другу: «Вот она, любовь проклятая…»

— Что же ты наделал, Петро, — чуть слышно произнёс следователь, осматривая труп.

Вскоре милиция закончила свои дела, погрузила Петра на подводу, и унылая серая лошадёнка не спеша потянула свой скорбный груз к переправе.

— Ты, Степаныч, когда увидишь, скажи им, пусть не бегают, всё равно возвращаться придётся, — подошёл к нему следователь. — Сейчас у них шок, отойдут маленько — легче будет. Дело тут ясное. Суд может по минимуму дать, а то и условно, как дело повернуть, ведь свидетелей-то нет. Передай.

Каждый день Степаныч ходил к речке, надеялся — весточку какую подадут или сами появятся. Он догадывался, где они могут быть, собирался сходить туда, хоть и далековато, передать то, что велел следователь, обнадёжить маленько и убедить вернуться, ведь не навсегда же разлучат их.

Он знал: долго они там не просидят, выйдут к людям, время пройдёт, и они опять будут вместе, что бы там ни было, ведь впереди ещё целая жизнь, где ещё столько всего — и хорошего, и плохого…