Гамсун. Мистерия жизни - Наталия Будур

Сохранились свидетельства современников, что красивый и самоуверенный молодой человек раздражал многих своими резкими выступлениями. Совершенно очевидно, что уже тогда проявилось в полной мере его стремление демонстративно идти наперекор общественному мнению и поступать только так, как он сам считал нужным, что в конце жизни приведет Гамсуна к трагедии.

Те несколько месяцев в Хардангере помогли молодому писателю избавиться от некоторой юношеской неловкости и неуверенности. И именно в это время происходит превращение простого крестьянского парня в модного молодого человека. Гамсун всю жизнь уделял должное внимание своей внешности, а в молодости — тем более. Мы помним, как еще подростком он трогательно носил цепочку для часов — без самих часов, как ему хотелось выглядеть франтом. Теперь у него наконец-то появилась возможность — и он стал щеголем. Купил модный костюм, вставил в глаз монокль и курил теперь дорогой табак. Впрочем, деньги Цаля Кнут расходовал очень осторожно и на ветер их не бросал.

Но главным для Гамсуна в жизни (и в юности, и в зрелом возрасте) всегда была его работа — он писал. И созданная им в Хардангере повесть, как считал молодой писатель, начавший именовать себя на «норвежский манер» Педерсоном, ему удалась. Он был совершенно уверен, что это лучшее из всего им написанного. И потому настало самое время ехать в Копенгаген к Фредрику Гегелю[14] в «Гюльдендаль».

Конечно, можно было бы издать книгу и в Норвегии, ведь первое истинно норвежское издательство «Аскехауг» уже было основано в Осло в 1872 году. Однако литературное общество того времени — времени Объединенных королевств Норвегии и Швеции — с присущим интеллигенции снобизмом — читало лишь книги, изданные в Копенгагене и Стокгольме. И, кроме того, для Гамсуна было очень важно издать свою повесть в «Гюльдендале», крупнейшем издательстве Скандинавии, где были выпущены произведения норвежской «великой четверки» — Ибсена, Бьёрнсона, Хьелланна и Ли.

Поэтому Кнут Педерсон отправляется именно в Копенгаген. Вот как описывал в разговоре со своим норвежским издателем Харальдом Григом сам Гамсун ту давнюю встречу: «Встречался ли я с самим Гегелем? О да! Только почему это так тебя интересует? Может, ты хочешь узнать, сколько мне лет, а? Но Гегель-то прожил еще много лет после той нашей встречи в 1897 году. В издательстве тогда был прилавок, как в настоящей лавке. Гегель стоял по одну его сторону, а я — по другую. Он сам принял мою рукопись и сказал, что на следующий день я могу прийти за ответом. Утром мне действительно дали ответ: передали конверт с рукописью, на котором в углу стояла одна только буква „П“ — „Педерсону“, — и сообщили, что в публикации мне отказано. Вот, собственно, и все. Гегеля я больше не видел.

Но накануне он все-таки немного поговорил со мной. Незадолго до этого Бьёрнсон распорядился сделать новое издание своей „Новой системы“, а отпечатанный тираж просто уничтожить. Гегель тогда, припоминаю, сказал что-то вроде: „Ну что ж, у Бьёрнсона и на это хватит денег!“ Я понял, что сказано это было с иронией».

Даже из этого скупого рассказа уже всемирно известного писателя становится ясно, каким тяжким ударом стал для него отказ Гегеля и его невнимание к молодому писателю, нежелание даже сказать ему хотя бы несколько слов одобрения.

Но Гамсун никогда не сдавался — ни в юные годы, ни в глубокой старости. И, ошарашенный приемом в «Гюльдендале», оскорбленный, но не сломленный, Кнут отправляется к одному из самых уважаемых на тот момент старых норвежских поэтов — Андреасу Мунку,[15] который жил в Копенгагене. Мунк отнесся к молодому писателю дружелюбно. Вот как описывает Гамсун свою встречу с Мунком в письме к Цалю:

«К сожалению, рукопись мне издать не удалось. Но я обратился к господину Мунку, который дал мне следующий отзыв: „После прочтения повести господина Педерсона „Фрида“ могу сказать, что у этого молодого человека определенно есть способности к писательскому делу“. Еще он добавил, что мое произведение написано в духе Бьёрнсона, а у Бьёрнсона сейчас в Копенгагене мало друзей, а всё больше недругов. Собираюсь послать рукопись в издательство в Христианию. Я совершенно уверен в том, что моя книга непременно будет там напечатана. Да и господин Мунк (профессор) сказал мне то же самое».

Сравнение рукописи с произведениями Бьёрнсона, которое вряд ли было задумано как комплимент, автору тем не менее показалось необыкновенно лестным, ибо в то время Гамсун старался во всем подражать великому писателю — в том числе, в манере одеваться и вести себя. Впоследствии эта манера в сочетании с некоторым внешним сходством привела к весьма неприятному недоразумению: Кнута стали считать внебрачным сыном Бьёрнсона.

Выше мы приводили отзыв Мунка о молодом писателе в изложении самого Гамсуна, однако достоверно известно, что к печати «Фриду» поэт не рекомендовал, зато дал Гамсуну денег на возвращение домой в Норвегию.

Как бы то ни было, но после месячного пребывания в Копенгагене, который успел полюбиться еще непризнанному гению, Гамсун возвращается в Норвегию.

Он направляется к своему кумиру — Бьёрнсону.

Жил «король поэтов»[16] в усадьбе Аулестад, довольно далеко от Кристиании, и почти весь долгий путь молодому Гамсуну пришлось преодолеть пешком. То ли юноша устал, то ли действительно, как утверждал он сам, поскользнулся на льду возле крыльца, но горничная, открывшая ему дверь, решила, что посетитель пьян, с трудом держится на ногах, и доложила об этом хозяину, а тот в аудиенции Гамсуну отказал, велев приходить на следующий день.

Переночевав на соседнем хуторе, Гамсун вновь приходит к великому соотечественнику. На этот раз его принимают и даже благосклонно берут в руки рукопись. Но вердикт Бьёрнсона, лишь быстро пролиставшего «Фриду» и даже не удосужившегося внимательно просмотреть повесть, оказался вновь неутешительным для автора.

Бьёрнсон открыл «Фриду», с неудовольствием наткнулся на фразу: «Юноша плакал», снова перелистал повесть и, пробормотав: «Ах, юноша все еще плачет», — заявил трепещущему Гамсуну: «Плохо! Очень плохо, молодой человек!» — и неожиданно предложил ему, «такому красивому и статному», попробовать себя на сцене и даже дал ему рекомендательное письмо к своему другу в Кристиании, актеру Йенсу Сельмеру.

По другой версии, изложенной американским другом Кнута У. Т. Эйджером, Бьёрнсон посоветовал юноше отложить перо до того дня, когда ему «исполнится тридцать лет, и поездить по стране, а быть может, и уехать за границу, чтобы изучить жизнь, во всех ее проявлениях, насколько это вообще возможно».