Расколотое небо - Светлана Талан

Конечно, были и завистники, которым казалось, что на него богатство с неба сыплется, но большинство крестьян его уважали. Возможно, потому, что он тонко чувствовал землю и ее капризы. Никто в селе не мог наверняка знать, когда лучше сеять зерновые, когда сажать картофель или начинать жатву. Способность чувствовать землю передалась ему от матери. Однажды весной, когда он был еще ребенком, мать вывела его рано утром в поле. Отец уже пахал конями землю, и за ним тянулись ровные пласты, похожие на масло. Вспаханная земля паровала, как только что сдоенное молоко.

– Видишь, сынок, земля дышит, – сказала мать.

– Разве она живая? – спросил он.

– Еще как! Приложи ладошку к землице, – приказала мать. – Что ты чувствуешь?

– Дышит! – взволнованно сказал мальчик, ему и правда показалось, что он почувствовал легкое дыхание.

– А еще что? – спросила мать.

– Она холодная.

– Да. Потому что еще не согрета после зимы теплом наших рук. Я научу тебя чувствовать не только ее холод, но и тепло, и щедрость, – пообещала мать.

И действительно научила чувствовать на ощупь тепло земли и изменения температуры. Но смог бы он так понимать землю, если бы каждый лоскуток не был орошен не только дождями, но и обильным потом? Первая мысль после сна: что нужно сегодня сделать? Последняя перед сном: что будет делать завтра. И так все время, разве что выпадал отдых по праздникам, да и то в такие дни руки чесались без работы и чувствовал себя вором. И как это соседи напротив живут? Немного земли у них, да и той лада нет – что и посеют, и тому толку не дадут, сорняки выше хаты, а им хоть бы что. Свеклу вырастят, так не о сахаре думают, а о самогоне. И сама старая Ониська ленивая, и сыновьям к земле любви не привила. Семен и Осип вымахали такие, что головами потолок подпирают, а до чего же ленивые! Дошло до того, что зимой сделали в стене дыру возле печи. Все село прибегало и заглядывало через плетень, чтобы увидеть, как из хаты через отверстие вылетает на улицу пепел, а потом в дыре появляется старая подушка – затычка, чтобы не замерзнуть. Люди смеются, а тем безразлично! Глаза у Серка заняли, что ли?! Вот такие Петуховы и завидуют Черножуковым. Вот с такими рядом предложили работать в колхозе. И не только работать, а еще и отдать добровольно свою землю и скот. Отдать землю?! Свою землю?! А не подавятся ею? Даже представить страшно, как можно доверить свою землю таким, как Петуховы!

И почему он должен отдавать кому-то свои поля? Столько лет горбатиться ради того, чтобы дети, внуки сыты были, чтобы не приходилось им голодать да так много работать! И все, что приобрел по́том и кровью, надо добровольно отдать в общую собственность. А зачем ему что-то общее, если есть свое? Выйдешь рано утром на поле, где колоски стоят налитые и пузатые, как бочоночки, коснешься их рукой – аж дух захватывает от радости и гордости, от ощущения, что все это твое, выращенное тобой, орошенное по́том, взлелеянное мозолистыми руками. Знаешь, что хлеб – это жизнь, и эту жизнь ты сам выстраивал для своего же благосостояния, для родных людей. И все это нужно за так кому-то отдать? Не будет этого никогда! Ни-ког-да! Пусть убьют его, пусть закопают на своей земле, а не в общественной собственности! Бедный отец! Если бы он слышал все это, перевернулся бы в могиле. Хорошо, что мать уже ничего не понимает и не видит.

Даже голова закружилась у Павла Серафимовича от таких дум. А еще больнее было допустить, что все приобретенное добро могут отобрать силой. Он гнал от себя эту мысль, не давая проникнуть в сердце и затмить ум.

– Запугивают, – утешал себя Павел Серафимович. – Не может быть, чтобы пришли и все забрали. Не может быть жизнь так несправедлива ко мне. Прости меня, Господи, грешного! – прошептал он и перекрестился.

Он знал, что завтра явятся к нему за советом братья. Что им сказать? Каждый из них должен решить самостоятельно, что делать дальше, потому что он сам определенно не знал, как поступить правильно. Но свою землю он так просто никому не отдаст.

Павел Серафимович почувствовал, как от лежания в одной позе занемели ноги и руки, заныла спина. Он пытался не ворочаться, чтобы не мешать жене спать, хотя знал, что и ее одолели тяжелые мысли. Не в состоянии больше лежать, мужчина тихонько поднялся, расправил плечи, подошел к окну. Тяжела ночь размышлений. За окном темень, и в душе не видно просвета. Пытался заглянуть в будущее, но оно тоже казалось темным, как эта ночь. Вдруг он услышал, как тихонько скрипнула калитка и по двору мелькнула чья-то тень. Павел Серафимович босиком выскочил на улицу.

– Кто там? – крикнул в темноту, не забыв прихватить с собой кочергу, стоявшую возле печи.

– Это я, папа, – услышал он Варин голос.

– Что ты делаешь среди ночи?

– На улицу захотелось, вот выходила, – отозвалась Варя уже с порога дома.

– Может, на улицу бегала по нужде?

– Мне показалось, что кто-то бродит под окнами нового дома, вот и вышла посмотреть.

– Никого там нет, – сказал он. – Туман спит как убитый. Иди отдыхай, Ласточка.

– Хорошо, папа, – ответила Варя. Павел Серафимович ушел в хату, когда за дочкой закрылись двери.

– Что там случилось? – спросила жена.

– Ничего, – ответил чужим, погасшим голосом.

– А почему же с кочергой побежал?

– Все хорошо. Что-то привиделось. Спи уже, глухая ночь на дворе.

Глава 8

Утром Варя старалась не попадаться на глаза отцу. Ей казалось, что он уже знает о ее тайной любви и молчит, испытывая дочку на честность. Такие мысли мучили девушку, заставляя сердце неистово колотиться в груди, отчего дрожали руки, и она чуть было не разлила молоко из горшка. Но отец вел себя так, будто ничего не случилось, хотя на его обеспокоенном лице можно было заметить какое-то недовольство. Еще бы! С самого утра прибежала Ганнуся и затараторила о вчерашнем собрании.

– Все село гудит! – говорила она вполголоса, помогая Варе набрасывать вилами в ясли сено для лошадей. – И что теперь будет? Вы пойдете писать заявление? Что говорит отец? – засыпала она вопросами подругу.

– Я ничего не знаю, – неохотно ответила Варя.

– Как это?!

– Послушай, – Варя забрала из Ганнусиных рук вилы, – что-то мне не по себе, я хочу отдохнуть, иди, наверное, домой, потом поговорим. Хорошо?

– Как скажешь. – Ганнуся недовольно поморщилась. – Я же хотела как лучше.

От матери Варя узнала, что к вечеру придут дядья, братья отца, наверное, пожалует Михаил и Ольга с мужем. Нужно Черножуковым подумать, решить, что делать дальше, а без дельного совета самого старшего Черножукова никак не обойтись. Обычно их большое семейство собиралось вместе на праздники, тогда Варя с матерью тщательно готовились к встрече гостей: украшали дом вышитыми полотенцами, салфетками и скатертями, готовили много блюд. Хотя сегодня семья соберется по другому поводу, мать попросила отца зарубить курицу и начала ее потрошить. Варя тем временем помыла пол, простелила выстиранные тканые половики, приготовила чистые полотенца для гостей и растопила печь. Затем девушка начистила картошки, порезала на куски курицу, сложила в большой чугун, добавила туда поджаренного на сале лучка, посолила, залила водой. Она раздвинула кочергой головешки в печи, ловким движением подцепила рогачем большущий чугун и отправила его в печь. Притворила заслонку и с облегчением вздохнула: можно минутку передохнуть и идти тереть свеклу.

Как и ожидалось, под вечер пожаловали братья Павла Серафимовича Гордей и Федор. Пришли одни, без жен. За ними подошел сын Михаил, а последними переступили порог Ольга с мужем Иваном. Павел Серафимович сел на почетное место за большим дубовым столом, который Варя успела застелить свеженькой белой скатертью с вышитыми на ней яркими птицами. С обеих сторон сели братья, потом – сын и зять, а Ольга, кряхтя, примостилась на краю скамейки. Пока Варя с матерью хлопотали у печи, Павел Серафимович порезал ржаную паляницу, подал лично каждому по довольно большому куску. Посреди стола появилась большая глиняная миска с картошкой и курицей. От мяса, разомлевшего в печном жару, шел такой аромат, что у Вари забурчало в животе. Только сейчас она вспомнила, что из-за хлопот с самого утра во рту у нее маковой росинки не было. Девушка быстренько раздала гостям полотенца и ложки, не забыв протянуть отцу его любимую деревянную. Ложка с одной стороны уже слизалась, когда-то яркие цветочки на ней почти стерлись, но отец никак не хотел заменить ее на металлическую. Павел Серафимович пригласил всех к ужину, и некоторое время было слышно лишь постукивание ложек и чавканье.

Постепенно завязался разговор. Обсуждали уполномоченного коммуниста Лупикова, не забыв посмеяться над его новой фамилией с приставкой «за» спереди. Подкопаевцы если уж кого-то назовут, то слово приклеится так, что и тому человеку хватит, и следующему поколению будет вдоволь. Не забыли вспомнить о приезде в село Щербака, поговорили о новом председателе сельсовета Жабьяке и только потом коснулись собрания. Говорили преимущественно братья Федор, Гордей и Павел. Михаил вообще в разговор не вмешивался, попробовал бросить свою копейку Иван, но Ольга так дернула его за рукав, что тот сразу замолчал и сидел уже тихо и смирно. Рядом с крупной женой с ее большим животом Иван – худой, с узкими плечами и тонкими длинными руками – казался чуть ли не вдвое меньше.