Газета Завтра 458 (36 2002) - Газета Завтра Газета

А самые энергичные, молодые, свежие тоскуют по чувству великой страны из-за ненависти к сегодняшней слащаво-животной жизни победившей посредственности, из-за неприятия бижутерии буржуазных ценностей, из-за мелкотравчатости поп-корнового счастья "нового россиянина". Жить жизнью обывателя позволительно лишь в великом государстве: когда, поплескавшись в джакузи и налюбовавшись на купленную в "Икеа" безделушку, ты ложишься спать, и во сне тебе снятся все те же треклятые будни: опостылевшие победы наших на Олимпиадах, набившие оскомину полеты русских на Марс, надоевшие учения ВМФ в Ла-Манше на фоне ну просто доставших восстаний этих негров в Алабаме и Оклахоме…

Нацболы и скинхеды, молодые революционеры и антиглобалисты черпают свои силы не их прошлого, не из архивов или музеев, а из своей сегодняшней трагической и унизительной участи жить в стране неудачников, в проигравшей стране, в стране падающих вертолетов и "золотых унитазов", в стране президента-пиара. Их контрбуржуазность взывает к великому, к исполинскому, и поэтому они примеряют одежды СССР. Им хочется красного наваристого борща вместо энтропийного бульончика а ля Глеб Павловский. Они — настоящая, новая оппозиция, которая жаждет вырвать власть из бессильных рук либеральных карликов и сотворить нечто грандиозное: выиграть войну или построить рай на Земле.

…Был на футболе "Россия-Швеция". Перед матчем играли гимн. Стадион пел. Начал было голосить про "великую нашу державу и любимую нашу страну", потому плюнул на это дело и грянул:

"Да здравствует созданный волей народов

Великий могучий Советский Союз!"

ГИГАНТСКИЕ ЛИЛИПУТЫ

Александр Проханов

26 августа 2002 0

35(458)

Date: 27-08-2002

Author: Александр Проханов

ГИГАНТСКИЕ ЛИЛИПУТЫ (Глава из романа)

Александр ПРОХАНОВ пишет новый роман о генерале Белосельцеве, последний из числа семи книг, обещанных писателем,— роман-мистерию, роман-бурлеск. Время действия — август 1991 года. Поскольку нынешний номер во многом посвящен событиям ГКЧП, мы предлагаем вниманию наших читателей одну из глав этого романа.

ПУШКИНСКАЯ ПЛОЩАДЬ ПОРАЗИЛА ЕГО неузнаваемым видом. Пустая, без машин, с голым жарким асфальтом, окруженная милицией, с одиноким бронзовым памятником, вокруг которого воздух дрожал металлическим блеском, словно пропитанный грозовым электричеством. Казалось, вот-вот из головы Пушкина образуется жидкая шаровая молния и расплавленной каплей поплывет к зданию "Известий".

На тротуаре стоял неряшливый голубоглазый толстяк в спортивных штанах. Ел сочный помидор, вгрызаясь в него лошадиными зубами. Лил на рубаху красную жижу.

— Что происходит?— спросил у него Белосельцев.

— Народ хотит гражданскую войну учинить. Две демонстрации одна на другую прут. Коммунисты с демократами хочут морды друг другу побить. Крови дурной в народе скопилось, вот что. Уж лучше бы томаты жрали!— и он сочно хлюпнул помидором, выдавив себе на живот красную гущу.

Белосельцев всматривался в улицу Горького, в оба ее конца, — вверх, к площади Маяковского, и вниз, к Манежу. В обоих концах что-то дымилось, туманилось, чадно дышало — металлическое, едкое, словно испарялась кислота, разъедая фасады зданий, фонарные столбы, троллейбусные провода. Две силы медленно сближались, еще разделенные длинным пространством улицы. Жадно, издалека, щупали, искали друг друга. В воздухе пахло железной гарью, как в жерле вулкана, и в горле начинало першить.

Белосельцев двинулся вверх, к "Маяковке". Просочился сквозь цепь солдат — сдвинутые щиты, зеленые каски, черные гуттаперчевые дубинки. Солдаты нервничали, щурили липкие от пота глаза, звякали щитами, похожие на алюминиевых черепах. Офицеры подносили к ушам рации, напоминавшие маленьких злобных зверьков. Медленно катила милицейская "Волга" с фиолетовой вспышкой, будто в чьей-то руке, окруженный лиловым туманом, ошалело мигал вырванный глаз. Белосельцев, как в вакууме, где сгорел воздух, торопился навстречу туманному месиву, которое медленно надвигалось, закупорив улицу. Словно поршень, выдавливало перед собой плотный сгусток энергии.

Что-то отделилось от общей массы. Стало быстро приближаться. Превратилось в огромного горбатого зайца, который отталкивался от асфальта одновременно двумя задними лапами, скрючив у груди передние, недоразвитые. Пугливыми скачками пронесся мимо магазина "Спорт", оборачивая назад испуганную голову с прижатыми ушами. Белосельцев с изумлением узнал в зайце "Академика", отца грозной бомбы, посвятившего остаток дней борьбе за свободу. Его мучительную улыбку страдающего дегенерата, водянистые, исполненные ужаса глаза, которые искали источник постоянного, неустранимого при жизни страдания. Этот источник не замедлил себя обнаружить. Второй заяц, еще более горбатый, чем первый, с линялым истертым мехом на сильных бедрах, проскакал вдогон "Академику". Это была его неутомимая преследовательница, неотступная попечительница, нежная и властная супруга. В ее заячьих губах дымилась тонкая сигарета с отлетающим синим дымком. В маленьких лапках блестела золотая зажигалка. Она вынула на бегу сигарету, изящно стряхнула пепел, вымолвив: "Андре, не столь быстро, пожалуйста. Тебе Чазов запретил резкие движения!" И оба, цокая когтями по проезжей части, ускакали: то ли зайцы подмосковных лесов, то ли кенгуру далекой Австралии.

Из неразличимого, шевелящегося множества, из туманной мглы, как если бы горели в Шатуре торфяники, возникла белая ослица. Маленькая, тонконогая, с тощими боками, шествующая прямо по осевой линии, так что, казалось, эта белая линия наносится самой ослицей, вытекает из нее, застывая на голубоватом асфальте. Верхом, тяжелый и грузный, в черном смокинге и галстуке-бабочке, ехал известный киргизский писатель, назначенный недавно послом в Люксембург. В одной руке он держал глиняную миску с кумысом, а в другой — нарядный плакатик с надписью: "Европа — наш общий дом". Иногда он наклонялся и поил ослицу кумысом, и тогда разделительная линия становилось белее, а ослица благодарно целовала писателю руку и просила: "Возьми меня в Европу, Чингиз. Я мечтаю увидеть Париж". Они исчезли у "Концертного зала имени Чайковского", и Белосельцеву показалось, что время вдруг остановилось, и этот, проживаемый им, длинный день длится дольше века.

Улица недолго оставалась пустой. На ней возникло нечто, непомерно высокое, колеблемое, усыпанное множеством разноцветных огоньков. На ходулях, ловко балансируя, возвышаясь до уровня уличных фонарей, передвигался известный священник, лидер демократических сил. В черной развевающейся рясе, с грозным клином бороды, колючими бровями, маленькими рожками, торчащими из густой шевелюры. Глазки батюшки яростно зыркали по сторонам. От сильных движений крест на груди качался, опрокинутый вершиной вниз. Ходули были обвиты гирляндами мигающих фонариков. Два рубиновых мерцающих огонька украшали рожки. Священник, поравнявшись с кафе-мороженным, из которого выглядывали хорошенькие официантки, откашлялся и, глядя на них сверху вниз, запел фальцетом: "Смелей, православные, в ногу, духом окрепнем в борьбе. В царство свободы дорогу грудью проложим себе..." Удалялся, стараясь не задеть проводов. Достиг перегораживающей цепи солдат, перешагнул через них и скрылся в неразличимом тумане.

Дама на тротуаре с измученным, голубоватым лицом, надеясь на понимание Белосельцева, произнесла:

— Он один искупает все наше богоотступное духовенство. На проповедях он просто неотразим...

Между тем то, что казалось слипшейся, бесформенной массой, явило себя в виде слитной колонны, запрудившей улицу. Колонна мерно наступала, как лава. Съедала пустое пространство, клокотала, бурлила. Издавала гулы, клекоты. Источала запахи раскаленной окалины. Гнала перед собой вал плотного, сжатого воздуха.

Передняя шеренга держала длинное, перегораживающее улицу красно-бело-голубое полотнище. Сверху в него вцепилось множество рук. Из-под него выступало множество шагающих башмаков. Над ним склонилось множество единых в своем порыве и неотступном стремлении лиц. Все лица были еврейские. Молодые и старые. Кудрявые и абсолютно лысые. С черными всклокоченными бородами и синими выскобленными подбородками. С огромными нацеленными вперед носами и вздернутыми упрямыми носиками. Они двигались слитно, повинуясь древней воле, управлямые невидимым жезлом, словно были ведомы Иисусом Навином. Стремились в Обетованную Землю, сквозь войны и революции, исторические эпохи и эры, покоряя народы и царства, останавливая в небесах солнце. Разом раскрывали дышащие рты, высовывали красные языки, с силой восклицали: "Виват, Россия!" И казалось, над полотнищем пробегает волной прозрачный голубоватый огонь. Белосельцев ощутил на лице обжигающий жар, от которого задымились ресницы и брови. Рядом на тротуар упал опаленный воробей, жалобно сложив обгорелые лапки, раскрывая в предсмертном глотке желтенький клюв.