Испытание Раисы („Красный кабачок“) - Александр Соколов (1840-1913)

— Неужели вам предлагали денег? — спросила возмущенная графиня. — Что же ответила на это предложение ваша дочь?

Глаза бедного отца наполнились слезами.

— Она лишилась сознания, — проговорил он, — но уже после ухода той старухи! При ней она все время молчала, поняв, что я хочу все узнать. Она с характером, сударыня, и добрый ребенок.

— Красива ли она? — спросила графиня.

Может быть, если бы она была некрасива, то участие графини не было бы так горячо.

— Она моя дочь, — просто ответил Поров, — и как-то неудобно хвалить своих детей, но сказать правду, она красива!

Графиня немного задумалась.

— Любит ли она кого-нибудь? — спросила она.

Этот вполне женский вопрос показался Порову странным.

— Нет, сударыня, — ответил он откровенно, — дочь не любит никого! Она еще так молода! Она совершенно не знает жизни и еще не знакома со злом! Мать ее хорошо воспитала!

При воспоминании о жене глубокое горе омрачило лицо Порова, но он поборол свое волнение. Графиня, заметив это, оценила его молчание.

— Все, рассказанное вами, крайне важно! Приходите завтра ко мне с вашей дочерью! — сказала она ему на прощание.

— Слушаю, — ответил Поров вставая, — но я осмелюсь просить вас об одной милости.

— О какой? — спросила графиня, ожидая от него просьбы о деньгах, что разочаровало бы ее.

— Я прошу, как милости, скрыть участие, которое вы принимаете в судьбе моей дочери!

— Но почему? — удивилась графиня.

— Простите за откровенность, — без стеснения сказал старик, — наше дело близко касается высшей знати, а там уже распорядились оставить наше дело без последствий! Так что если узнают, что вы принимаете участие, то вопрос о деньгах, конечно, не возобновился бы, но я с дочерью рискую исчезнуть совсем!

Графиня слегка вздрогнула, а старик продолжал:

— Мы очень страдаем, ваше сиятельство, но несчастные очень недоверчивы! Простите нашу боязнь, но если бы узнали, что вы имеете намерение нам помочь, то виновных тогда ни за что не разыщут!

Поров говорил так уверенно, что графиня не только почувствовала правоту его суждений, но и тотчас же согласилась на просьбу его.

— Я устрою лучше, — сказала она. — Не говорите вашего имени лакею. Приходите завтра утром с дочерью, и вы будете тотчас же приняты!

Поров поблагодарил графиню и вышел.

Оставшись одна, она подумала, не слишком ли поддалась она словам незнакомца... Вопрос о сохранении тайны не казался ей странным и она охотно дала слово в этом отношении. Но она не давала обещания в отношении собирания сведений и потому, приказав запрячь карету, отправилась по визитам.

Первый визит был к старой фрейлине, страдавшей сильной глухотой и мало знакомой со слухами, поэтому он продолжался недолго.

Второй визит был к княгине Адине. Эта была ни глуха, ни нема, но имела свои причины молчать, о чем графиня Грецки не могла знать. Привычка вращаться в свете дала ей мысль поехать к княгине.

„Быть может, — думала графиня, — я что-либо узнаю у нее! Ее брат, Резов, гусар, возможно, он сам или кто-нибудь из его друзей замешан в этом“.

Надеясь заставить проговориться княгиню, графиня Грецки поехала к ней.

В начале говорили они о новостях дня, о бале, данном в благородном собрании с благотворительной целью, затем о краже образа, и, наконец, графиня, сохраняя полнейшее равнодушие, перевела разговор на желанную тему.

— Надо надеяться, — дипломатично заметила она, — что на этот раз полиция будет счастливее, чем по делу о „Красном кабачке“... Вам известно, месяц тому назад...

Графиня покачала головой.

— Наш милейший генерал Клин не был счастлив в этом деле, — продолжала графиня, хорошо знакомая с отношениями генерала и Адины, — или он не выказал всей своей ловкости! Я слышала, будто бы ничего не открыто?

— Ничего, — проронила княгиня.

— Из трех человек не найти ни одного?.. Действительно, не особенно ловко! Говорят, что генерал понизился в цене, правда ли это?

Адина попалась в расставленные сети.

— Что за мысль! — ответила она с беспокойством. — Он деятельнее, чем когда-либо!

— Ну, тем лучше, тем лучше! — добродушно проговорила графиня. — Это неоконченное дело вызвало много худого против него!

— Что же говорят?

— Что он не ловок!

— Где же говорят об этом? Там?

Слово „там“ означало: „В Зимнем дворце“.

Графиня сделала отрицательный жест, но Адина была уже задета.

— Нам нечего отговариваться!.. Всем известно, что вы безмолвны, как могила! Но мне странно, что напрасно наговаривают на человека. Что же делать, если ему не удалось? Да, наконец, мое мнение, графиня, — то, что говорят об истории „Красного кабачка“ — простая мистификация!

— Вы думаете?

— Я уверена! Я имею доказательства, — утверждала княгиня, — что ни этой девушки, ни ее отца не существует и что все это выдумки „красных“, чтобы очернить знать. Это — картонный отец, а дочь его — кукла с эмалевыми глазами.

— А! Так вы думаете...

— Что не нашли преступников потому, что преступление не было совершено! — заключила Адина. — Вы видите, что бедный генерал ничего лучшего и сделать не мог!

— Я в восторге, — сказала графиня, поднимаясь с места. — Да к тому же самые лучшие и ценные доказательства...

— Какие? — с любопытством спросила Адина, провожая графиню.

— Да то, что он ухаживает за вами, милочка! Ведь всякому известно, что вы женщина, способная принимать ухаживание только высших людей!

Все это было сказано с такой милой улыбкой и с таким лукавством, что княгиня проглотила эту пилюлю, как мед. Оставшись одна, она сказала самой себе, что графиня что-то хитрит.

А графиня в то же время думала: „Положительно верно, что у нее родственник или друг, а может быть, и оба, замешаны в этой истории!.. На ваших друзей нельзя нападать, княгиня! Вы умеете их защищать...“

13.

На следующий день Поров с дочерью были введены в гостиную графини Грецки. Старик, чувствуя, что от этого свидания зависит участь его дела, был явно взволнован.

Раиса была спокойна, посторонний даже сказал бы, что она равнодушна. Презрительная надменность разлилась по ее лицу. Прежде оно было просто красивым, теперь — одухотворенным от сознания своей правоты и пережитой трагедии.

Губы ее были крепко сжаты, черты все сузились, глаза выражали, по мнению толпы, суровое равнодушие и покой.

Прежде можно было пройти мимо молодой девушки, не замечая ее! Теперь, когда она проходила, всякий, оборачиваясь, задавал себе вопрос, кто она такая!

С первого взгляда, мельком брошенного на Раису, графиня убедилась, что перед ней не авантюристка, а глубоко и тонко страдающая женщина-ребенок. Грубая простота отца внушила ей доверие, в присутствии же Раисы она ощутила уважение, — уважение, невольно вызывавшееся всеми незаслуженными несчастиями.