Приключения Вернера Хольта - Дитер Нолль

— «Ария певца», — объявил Визе и сам запел детским альтом: — Diri go-o-riii…

Правда, воздушная война за последние недели принимает все более угрожающие размеры. Но доктор Геббельс говорит: то, что в свое время перенесли англичане и что у многих из нас вызывало восхищение, предстоит теперь перенести нам. Как у англичан в воздушной войне произошел перелом, так произойдет он и у нас. Но если англичане ждали этого два года, то нам предстоит ждать несравненно меньше. Пусть не думают, что фюрер сложа руки наблюдает, как злобствует вражеская авиация. Если мы не сообщаем о предпринятых нами мерах, то это лишь доказывает… Да, думал Хольт, это доказывает, что тем упорнее мы ими занимаемся. Мы переживаем великое и ответственное время, напоминающее лучшую пору фридриховского века. Фридрих со своим юным прусским государством не раз стоял перед опасностями, неизмеримо превосходящими те, что ждут нас. И он неизменно с ними справлялся. А уж мы, рассуждал Хольт, такие молодцы, как мы с Вольцовом… Смешно даже подумать!..

Петер Визе продолжал играть. И вот наконец день победы, думал Хольт. Цветы, ликование, колокольный звон! Динь-динь-динь! — вызванивал рояль.

Когда Хольт прощался, Визе сказал ему чуть слышно:

— Все вы уедете… Один я, должно быть, останусь здесь. Меня, наверное, сочтут непригодным…

Хольт сквозь стекла зимнего сада смотрел куда-то вдаль. Бедняга! — думал он.

К вечеру Вольцов вернулся, и Хольт заночевал у него в пустой вилле. Они сидели в холле перед пылающим камином.

— Готовится зенитное оружие нового образца, — рассказывал Вольцов. — Так что пострелять мы еще успеем.

5

После урока стенографии у Хессингера предстояла раздача переходных свидетельств ученым советником Маасом, и настроение у школьников было самое каникулярное. Старый учебный год провожали лихо — грубыми выходками и развязными шутками. Престарелому Хессингеру, при всей его незлобивости, нелегко дался этот урок, он был беззащитен, и над ним издевались все.

— Никуда это не годится, — заявил Хольт на перемене. — С человеком так не обращаются, по-моему, это подлость!

— Ты прав! — сказал Гомулка серьезно.

— А зачем он все терпит? — взвился Феттер.

— Заткнись, ты! — гаркнул на него Вольцов.

Но тут случилось нечто небывалое: белобрысый толстяк Феттер, над тучным сложением которого все смеялись, вдруг взбунтовался против Вольцова.

— У тебя что, в заднице свербит? На второй год сесть не терпится?

Все так и ахнули. Но Вольцов не удостоил даже рассердиться.

— Дурак дураком и останется, — сказал он. И с усмешкой: — Маас прав, когда считает, что умом ты в мать, потому что жир у тебя явно от папаши!

Земцкий, стоявший у Феттера за спиной, стал потихоньку его накручивать:

— Этого ты ему спускать не должен!

Феттеру вся кровь бросилась в голову:

— Это… это… такое оскорбление… Сегодня же, в шесть у Скалы Ворона!

Вольцов удивился:

— Ты вздумал со мной драться?

— Ты оскорбил мой род! — кипятился Феттер. — Условия диктую я. К тебе явится Фриц, он мой секундант. — Земцкий усердно закивал.

— Я за судью! — протиснулся вперед Гомулка. Все стали уговаривать Феттера:

— Ты что, очумел? Да от тебя мокрое место останется.

Феттер чуть не плакал:

— А как же мой род?.. Он оскорбил честь моего рода!..

Из коридора послышался свист караульного.

В класс вошел Маас с аттестатами под мышкой, косо поглядывая поверх очков. Даже Вольцов был переведен в следующий класс, его выручили отличные отметки по гимнастике и истории, остальные оценки были у него самые плачевные. На улице он сказал Хольту, жмурясь от солнца:

— Прибыли вещи отца — все, что осталось. Пошли ко мне, распакуем.

Был удушливо жаркий день. Хольт и Вольцов в одних трусах стояли в кухне и набивали рот чем попало. Здесь уже давно не мыли посуды, раковины были завалены грудами грязных тарелок и кастрюль. На столе среди пакетов и остатков еды стояли бутылки красного вина, пустые и нераспечатанные. Вольцов, прихватив с собой молоток и стамеску и зажав под мышкой бутылку красного, повел Вернера в холл. Здесь на ковре стояли три больших ящика и два чемодана. Вольцов раздвинул тяжелые занавеси; в комнату ворвался яркий солнечный свет, заплясали тысячи пылинок.

— Выпей для начала глоток ротшпона.

Вино понравилось Хольту. Он тянул его из бутылки жадными глотками. Вольцов побросал в горящий камин доски от ящиков и принялся разбирать мундиры и брюки. Плевал он на плохие отметки, подумал Хольт. Собственный его аттестат еще терпим, но в характеристике Маас пришил ему «моральную незрелость и болезненное самолюбие». Ну да в зенитной части никто на это не посмотрит, рассудил Хольт.

— Видал? — воскликнул Вольцов. — Что ты на это скажешь? — Он вытащил из ножен офицерский кортик с рукояткой слоновой кости. — Конфетка, верно? Ну и воняет же из камина!

Хольт бросился открывать окно. Второй ящик был набит шкатулками, футлярами и дорожными сумками. В большом портфеле лежали бумаги, толстые пачки топографических карт, клеенчатые тетради, исписанные небрежным беглым почерком, ларчик с орденами, знаками отличия и всякой мелочью.

— Единственный наследник — я, — сказал Вольцов. — Если старуха не урезонится, отдам ее под опеку. Да погляди, какие чудеса! — воскликнул он. То были две — вернее, три — пистолетные кобуры. Вольцов открыл первую и вынул большой пистолет.

— Ч-черт! — захлебнулся Хольт от восторга. — Никак это «восьмерка»!

— Si vis pacem, para bellum[4] , — сказал Вольцов. — Отсюда и название — парабеллум. — Он вытащил магазинную коробку и оттянул затвор, оттуда выпал патрон и покатился по полу. А это — «вальтер», калибра 7,65, с ним я еще не знаком. — Третью кобуру Вольцов пододвинул Хольту, и тот вынул из нее маленький автоматический пистолет.

Он обхватил рукоятку и отвел назад затвор; оттуда вывалился блестящий патрон. Затвор, легонько звякнув, скользнул на место. А сейчас только согнуть палец и… я повелеваю жизнью и смертью!

— Бельгийский браунинг, — объявил Хольт, — калибра 6,35. По сравнению с этими пушками — игрушечка. Но хорош!

— Если нравится, — сказал Вольцов, — возьми его себе. — Он побежал наверх за чучелом куропатки и поставил его на каминную полку, на фоне блестящих клинкерных плиток.

Звонок. У порога стояли Гомулка и Земцкий. Хольт повел их к Вольцову. Вольцов сунул в рукоятку «вальтера» магазинную коробку. «Входите!» Он поднял пистолет и нажал курок. Выстрел грохнул с силою взрыва ручной гранаты. Пуля отскочила от каминной полки и рикошетом ударила в большую вазу, стоявшую в каком-нибудь метре от Гомулки. Сразу в нос ударил едкий запах пороха. Осколки вазы разлетелись над самой головой у Гомулки, но тот и бровью не повел.

— Мой тирольский штуцер разнес бы ваш клинкер вдребезги, — заметил он.

Вольцов поставил пистолет на предохранитель и положил его на курительный столик. — Ну, брат, и нервы у тебя, как я посмотрю! — сказал он. — Да и вообще неплохая закалка.

— Опупели вы тут! — пискнул Земцкий. — Садите из пистолетов почем зря, с вами без глаз останешься.

Вольцов принес бутылку красного вина.

— Раз уж вы здесь, будьте гостями! — Бутылка пошла по рукам.

— Ты перед всем классом нанес оскорбление Феттеру, — начал Земцкий. — Он говорит, что родителей он себе не выбирал, к тому же они его бьют смертным боем. Но родовая честь ему дороже всего на свете. Видали? Я сказал ему, что, если он не будет с тобой драться, все сочтут его трусом.

— Пусть не валяет дурака! — сказал Хольт.

— Бокс ему не с руки, так он, знаешь, что выдумал: вы будете драться на ножах!

Вольцов рассмеялся.

— Это не его идея! Он стащил ее у Карла Мая.

— Битье, видишь ли, ему осточертело. Отец его только вчера плеткой исполосовал. Он хочет твоей кровью омыть честь своего рода.

Гомулка улыбнулся.

— Что ж, Гильберт принимает вызов, — сказал Хольт. — Мы согласны на встречу в шесть часов у Скалы Ворона. Скажи только Феттеру, что у Гильберта это вырвалось невзначай, под горячую руку. По-моему, такого извинения достаточно. Поножовщина — это уж слишком!

— Нет, нет! — запротестовал Вольцов, — Он еще скажет, что я испугался!

— Над Феттером издеваются все, кому не лень, — рассудительно заметил Гомулка. — Он и озверел. Дома он козел отпущения. Вы понятия не имеете, что там творится. Я знаю наверняка — он ваших объяснений не примет.

— Не примет — не надо, — равнодушно сказал Вольцов. — А теперь проваливайте. Мне не до вас.

Друзья разгрузили последний ящик. Вся комната была завалена военным снаряжением. Один чемодан оказался набит патронами различных калибров, а под конец Вольцов обнаружил сигары — чуть ли не двадцать пять ящиков ароматных сигар. Нашелся и отцовский бумажник; в нем было триста марок с небольшим.