Всемирный следопыт, 1929 № 11 - Борис Фортунатов

Желание, могучее, но мгновенное как вспышка выстрела, овладело траппером, желание тотчас же убить маркиза. Он потянул уже из-за пазухи револьвер, но в этот момент Аленушка встала так, что загородила собою дю-Монтебэлло. Рука траппера невольно опустилась. Он отошел от окна и сел на сугроб.

Сколько он просидел так, зажав голову руками, он не помнил. Он не видел даже, как в окнах Аленушки погас свет. Лишь звук захлопываемой двери и скрип снега под ногами вернули траппера к действительности.

Погорелко так быстро и неожиданно выступил из темноты в полосу лунного света, что дю-Монтебэлло инстинктивно отшатнулся. Но маркиз не подал вида, что он удивлен или напуган. Он лишь быстро опустил в карман шубы правую руку.

— Слушайте, лживый вор! Если я хоть раз еще увижу вас в этом доме, то спущу курок вот этой штуки — взмахнул Погорелко револьвером.

Траппер говорил без злобы и угрозы, но с чем-то еще более страшным в голосе. Маркиз улыбнулся. И глядя не в глаза Погорелко, а выше, в его брови, сросшиеся над переносьем, словно сдвинутые в вечной упорной мысли, он ответил:

— А я бы вам не советовал подглядывать в окна. Не думаете ли вы, что вас не было видно?

Погорелко попятился. Этого он не ожидал. Значит и Аленушка видела, как он, словно влюбленный мальчишка или шпион, или как ревнивый дурак, подсматривал в ее окна. Что может быть унизительнее этого!

— Елена Федоровна просила меня передать вам, — ядовито, словно добивая траппера, сказал маркиз, — что ей не нравятся ваши дежурства под ее окнами. А потому идите-ка лучше спать.

Маркиз повернулся и спокойно зашагал по залитой луной улице.

Траппер бродил без цели, без смысла, в одиночестве (Хрипун был отослан домой) по улицам Новоархангельска. Пережитое за сегодняшний вечер потрясло даже его закаленные нервы. Несмотря на мороз, ему было душно и жарко. Он снял шапку и бросил безжалостно в сугроб меховой шарф из шкурок котика. Он вспомнил брезгливую гримасу Аленушки при пожатии его руки, жадный блеск ее глаз при виде золота, и одиночество, великое одиночество северной пустыни опять грозным призраком встало над ним. Надежды на женскую нежность, на искреннюю любовь мелькнули метеором и рассыпались в прах… Траппера охватила жгучая жажда, которую нельзя было утолить водой или талым льдом, — дикое желанье дурмана, палящего, удушающего опьянения. Он вспомнил, что у него дома стоит бутылка виски, и прибавил шагу.

XI. Первый удар.

Когда траппер ввалился во двор «Москвы», навстречу ему, неистово лая, бросился Хрипун. Собака отчаянно нервничала. Шерсть ее встала дыбом, и она рвалась к дверям дома. «Что с ним случилось» — подумал траппер.

А Хрипун рычал злобно и царапал от нетерпения лапами твердый снег. Лишь только Погорелко открыл дверь, собака быстро нырнула в нее, и вскоре сверху, уже из комнаты траппера донесся ее заунывный вой.

Погорелко быстро взбежал по лестнице. Огня в комнате не было, но его вполне заменял яркий свет луны, вливавшийся в окна. Хрипун сидел около порога и выл, подняв морду к чему-то темному, длинному, висевшему посреди комнаты. Не веря себе, Погорелко бросился к этому предмету, и руки его нащупали человеческое тело. Траппер испуганно отступил. Удавленник, потревоженный его прикосновением, тихо закачался…

Но кто же это? Кто?..

Погорелко вспрыгнул на табурет, быстро перерезал веревку, бережно опустил на пол тело, сорвав с шеи петлю. И лишь после этого зажег лампу.

Перед ним лежал на полу Громовая Стрела. Погорелко в ужасе отвернулся. Индеец смеялся жутким мертвым смехом. Траппер схватил его за руку — пульса не было; прикоснулся к лицу — оно уже похолодело.

Погорелко выпрямился и вдруг, вспомнив о чем-то, с лампой в руке бросился в соседнюю комнату. Айвики там не было. «Где же она? Убежала в ужасе, увидев повесившегося брата?» — недоумевал траппер.

Он вошел снова в свою комнату, выгнал продолжавшего выть Хрипуна на двор и сел, потирая лоб. Он растерялся и не знал, что предпринять. Мертвый смех Громовой Стрелы обезволивал его, и он бросил на лицо индейца подвернувшуюся под руки тряпку. Лишь после этого оглядел внимательно комнату. Разбросанные в беспорядке вещи красноречиво говорили или о борьбе или о спешных поисках чего-то. А вернее всего о том и о другом.

Неоформившееся еще подозрение закралось в мозг траппера. Он быстро поднял с полу петлю, снятую им с шеи Громовой Стрелы. Это был шнурок от мокассина, и притом от мокассина индейца. Значит он действительно сам повесился. Ведь не могли же его удавить на его собственном шнурке. Но что, какая неведомая причина заставила Громовую Стрелу повеситься?..

Из сеней донесся вдруг неясный шум. Погорелко взвел курок револьвера и направил его на дверь. Теперь уже ясно было слышно, как в сенях кто-то топотал, стряхивая с ног снег. Траппер опустил револьвер: враг не делает столько шуму.

Дверь отворилась, и вслед за Хрипуном в комнату ввалился Сукачев.

— Филипп Федорович, милейший мой, здравия желаю! — загремел еще с порога заставный капитан. — Новостей у меня целый…

Он оборвал фразу, окинул взглядом комнату и воскликнул удивленно:

— Мати-богородица! Что это у вас за разгром, словно Мамай воевал!

— Видите вот, Громовая Стрела повесился, — ответил мрачно траппер. — Айвика пропала…

Сукачев быстро сбросил шубу и, опускаясь на колени перед трупом индейца, спросил деловито:

— Пульс щупали?

Погорелко в ответ лишь безнадежно махнул рукой. Македон Иваныч сдернул тряпку с лица индейца, и мертвый смех снова ударил по натянутым нервам траппера.

— Почему он смеется? — тихо спросил Погорелко.

— Это их обычай, — ответил заставный капитан. — Я видел однажды, как индейский вождь хохотал во время пытки целых пять часов. И так, смеясь, он и отправился на тот свет. Этим они показывают свое презрение врагу, как бы издеваются над ним.

— Но ведь того вождя убили враги, а этот…

— Не сам он себе недоуздок на шею надел, — сказал твердо Сукачев. — Его обратали. Понятно? А затем, уже мертвого, его повесили. Подите-ка сюда поближе. Вот видите?

Погорелко, наклонившись, увидел на шее Громовой Стрелы два сине-багровых следа, при чем один был шире другого.

— Но кто же его убил? — крикнул в отчаянии траппер.

Заставный капитан почесал мрачна макушку.

— Ежели б я знал кто, для того сажень витой пеньки обеспечил бы, оглобля с суком!

И Сукачев, не обращая внимания на труп, словно сразу потеряв к нему интерес, быстро нагнулся и поднял с пола закопченную глиняную трубку.

— Это наверное Громовой Стрелы или Айвики, — сказал Погорелко.

— Самое верное, — согласился заставный капитан. — А что они курили?

— Только чистый кепик-кепик[7].

Заставный капитан ковырнул в трубке пальцем и, понюхав, положил ее на стол. Он весь насторожился, подтянулся, словно собака, попавшая на верный след, встал на четвереньки и заелозил по полу, внимательно разглядывая натоптанные следы от растаявшего снега. Погорелко смотрел на него с удивлением. Сукачев вдруг слегка вскрикнул и, поднявшись, передал трапперу какой-то блестящий предмет.

— Невыстреленный патрон! — удивился траппер. — И от моего шаспо…

— Я так и знал, что от вашего, — удовлетворенно сказал заставный капитан, отбирая у него патрон и кладя его на стол рядом с трубкой.

— А где же мое ружье? Оно висело над кроватью, — вскочил испуганно Погорелко. — Неужели украли?

Но длинноствольный шаспо нашелся подле его же койки. Казенник ружья был пуст. Траппер снова зарядил его и поставил поближе, чтобы оно было под рукой. А Сукачев между тем по натоптанным следам ушел в комнату индейцев и вскоре вернулся, неся в руках разорванную пронизку из зубов бобра, пустые ножны из оленьей шкуры, украшенные причудливым орнаментом вышивки, и пук сыромятных ремней, перепутанных, переплетенных и завязанных узлами.

— Эти вещи принадлежали ведь Айвике, да? — обратился к трапперу Сукачев, показывая пронизку и ножны.

— Да, я видел их несколько раз на Летящей Красношейке. Но откуда вы это узнали?

Заставный капитан не ответил и бросил пронизку и ножны на стол в общую кучу ранее найденных вещей.

— Ну-с, теперь мне все ясно, — заявил он.

— Но позвольте, Македон Иваныч! — удивился Погорелко. — Почему вам все ясно?

— Да дайте же мне рассказать по порядку, а не то меня взорвет! — нетерпеливо крикнул Сукачев. — Присаживайтесь поближе и слушайте.

Погорелко послушно подсел к столу.

XII. Лихая ночка.