Украденный залог - Евгений Гуляковский

Свет луны становится все бледнее. Скоро утро. Стихли шаги часовых, все уснуло. Пора! Как змея бесшумно скользит тело юного охотника, умеющего незаметно подкрасться к чуткой лани. Чуть слышно скрипнула дверь. Никто не шелохнется на подворье, покрытом предрассветной мглой. Дальше, дальше скользит вдоль стены юноша. Вот и ворота. Пригнувшись, он ныряет в темноту улицы и исчезает…

Солнце приходит в просыпающийся город. В его лучах вспыхивают розоватым внутренним светом мраморные колонны общественных зданий, величественные дворцы и храмы Акрополя*, note 12 облицованные мрамором и бронзой дома вельмож. Ослепительно сверкает позолота храма Кибелы**. note 13

Потоки света заливают ремесленные и торговые кварталы, тонут в пыли нижнего города. Обшарпанные стены глиняных духанов, грязные ишаки, уныло грызущие пучки соломы, скреплявшие глину стен, — казалось, здесь никто не рад приходу лучезарного Аполлона. Но это впечатление обманчиво.

Вот от ворот к центру города неторопливо шагает сгорбленный под тяжестью своей поклажи крестьянин, он погоняет худого вола, то же нагруженного мешками; долгая дорога покрыла их густым слоем пыли. Оба замерзли и устали. Солнце ласково улыбнулось им, они приободрились, стряхнули пыль и зашагали веселее.

А улица уже наполняется гомоном и толчеей — как всегда перед открытием базаров. Из распахнутых дверей караван-сараев неторопливо выходят исполненные достоинства верблюды, между ними с криками снуют взад-вперед смуглые люди в длинных белых одеждах. Рабы несут в позолоченных носилках знатных горожан. Огромные колесницы еще более увеличивают сутолоку, над которой тут и там возвышаются серые туши слонов с яркими остроконечными балдахинами на спинах. Крики и ругань на разных языках висят в воздухе, с каждым часом становясь все гуще. Вездесущие сорванцы-школьники и ученики гимназий проводят на улицах свой самый веселый час перед тем, как строгие мудрецы в серых халатах усадят их на жесткие каменные плиты и обрушат на головы несчастных великие истины познания себя и мира.

Глашатаи, тесня горожан, расчищают дорогу членам храмовой общины, спешащим на утреннее заседание. Повеленья мудрости запрещают им использовать для передвижения чужие ноги. За ними торопливо пробираются писцы и приказчики. Эти просто еще не сумели обзавестись ногами рабов и потому с завистью провожают глазами роскошные носилки богатых торговцев. Вот какой-то исцарапанный мальчишка в разорванном шелковом халате подмигивает товарищам и, прошмыгнув между ногами верблюда, ловко пристраивается возле мешка с дынями и арбузами, висящего на боку костлявого вола.

Крестьянин, словно проснувшись, вздрагивает и уже поднимает сучковатую палку, но, разглядев на халате мальчишки знаки храма, сам выбирает спелый арбуз ученику жрецов и, униженно кланяясь, больно стегает вола.

Пора! Жрецы на холме Акрополя уже воспели приход Аполлона. Загорелись торжественные костры перед храмом Зевса, царь умастил свое тело благовониями. Пора! Распахиваются огромные ворота базаров, людской поток вливается в них, и улицы города постепенно пустеют. Все, что заполняло их, теперь теснилось и колыхалось в огромных квадратных базарных дворах. Повара из богатых домов спешат с утра закупить провизию. Бараньи туши, фрукты и вино, сосуды с оливковым маслом — все переходит в жирные руки, неохотно отсчитывающие драхмы.

Но сердце базара было не здесь, не в лавках торговцев мясом и не у продавцов маслин. За воротами нижнего двора, там, где возвышались спины слонов и головы верблюдов, где в одну пеструю массу смешивались караваны далеких стран, где сливались голоса жителей побережья Понта Эвксинского* note 14 и крайних границ Индии и Китая, — там было сердце базара матери городов. Здесь продавалось все: заморские доспехи, янтарь и бархат, пергамские кожи и оружие, александрийские папирусы и поучения мудрецов, смуглые, узкобедрые индианки и ширококостные великаны — рабы с темной кожей, родина которых находилась далеко, там, куда не добирались даже аргонавты.

Здесь распадались громадные караваны и составлялись новые. Люди в обтрепанных халатах заключали сделки на тысячи талантов** note 15 — суммы, достаточные, чтобы оплатить постройку городского Акрополя со всеми его дворцами, храмами и стенами. Другие — в ярких, расшитых хитонах — еще не имели двух оболов на обед и жадными глазами выискивали в разноплеменной толпе очередную жертву, готовую выложить содержимое своего кошелька в обмен на предсказания богов и стук игральных костей. Вот один из них, невысокий, сгорбленный человек с бегающим взглядом и подобострастной улыбочкой, штопором ввинчивается в толпу и ловко, как угорь, скользит к тому месту, где его безошибочное чутье подсказывает быструю наживу.

Да! Он не ошибся: в десяти шагах еще раз мелькнуло полуобнаженное тело юноши, иссеченное свежими рубцами.

«Что здесь делает этот недавно наказанный раб? Таких не берут с собой на базар: наказание может смутить ум непокорного ленивца, он может замыслить побег, и где же, как не здесь, всего удобнее скрыться от законного господина! Эге, да он уже, видно, сбежал! Вон как загнанно озирается, как пугливо шарахается в стороны! Уж Логос выведает, кто твой господин, да пошлет ему великий Зевс мысль о щедрости! За выдачу такого раба можно получить 10 оболов! Вон какие у него широкие, сильные плечи! А грудь! Такой груди может позавидовать сам Аполлон! Широкие скулы и сдвинутые брови — признак мужества, с ним, кажется, придется повозиться… Ничего, хороший мой, ты не уйдешь от Логоса! Вперед, старина, сегодня будет и жирный плов, и старое вино — вперед!»

Город, как большой проснувшийся зверь, с первыми лучами солнца расправил свои могучие лапы-улицы и слегка пошевелил ими. Он ударил в лицо юноше тысячами красок, запахов и звуков, заставил оробеть и растеряться человека, знавшего лишь законы тайги. Город ошеломил Алана. Впечатление дробилось на тысячи разноцветных кусков, не связанных друг с другом. Рассудок отказывался соединить их в одно целое. Растерянный, бледный и подавленный, Алан медленно брел мимо бронзовых оград, за которыми благоухали розы и журчали фонтаны. Мимо огромных зданий, мимо светлых, устремленных в голубое небо колонн.

Люди здесь были так же непонятны, как творенья их рук. С шумом и криком все они спешили в одном направлении, толкали его; обгоняли друг друга, бранились и грозили кулаками. Наконец Алан устал бороться и отдался на волю этого живого потока. Толпа вынесла его сквозь узкое горло ворот в огороженное пространство, где люди трепетали и бились, как рыба в сети. Он хотел выбраться отсюда, но, притиснутый к стене, оглушенный и обессиленный, не смог сделать ни шагу. Одно-единственное желание осталось в опустошенной голове юноши — найти хотя бы маленькое укромное местечко, где нет этих орущих и снующих взад-вперед людей. Но такого местечка нигде не было. Тогда Алан из последних сил рванулся вперед и, расталкивая купцов и горожан, решительно двинулся к воротам. В сердце медленно закипала ярость. Город все больше походил на враждебного зверя. Он зажал Алана в ловушке и, казалось, вот-вот нанесет новый удар. Город бросал ему вызов всеми своими загадками и тайнами. Ну что ж, Алан никогда не уклонялся от борьбы! еще посмотрим, чья возьмет! Он все решительнее отстранял с дороги людей, и те, встретившись с горящим взглядом юноши, уже не бранились, а что-то недовольно бормоча себе под нос, покорно уступали дорогу. Алан прошел в ворота и попал в следующий двор, меньше первого, базарная толчея и сутолока здесь были менее яростными, и юноша остановился, пытаясь сообразить, что ему делать дальше. Он пытливо вглядывался в лица людей, стараясь найти среди них того, к кому можно обратиться с вопросом. Вот сбоку мелькнуло лицо с маленькими хищными глазками и слащавой улыбкой. Нет, не то. Алану нужен человек, так же как и сам он враждующий с городом, но знающий его тайны.