Ювелиръ. 1809 - Виктор Гросов

печи жарили на совесть. Дух горящей березы густо переплетался с ароматом крепкого кофе и шлейфом французских парфюмов: светские дамы, считавшие теперь своим долгом лично отметиться в мастерской, шли нескончаемым потоком, даже если ничего покупать не собирались. Им больше нужна была галочка в светском расписании. Мадам Лавуазье даже взяла себе пару помощниц, чтобы проще было работать.

Разбирая утреннюю почту, Ефимыч выложил поверх счетов за уголь и металл конверт из плотной, кремовой бумаги. Выдавленный на клапане герб Зимнего дворца смотрелся настолько четко, что, казалось, о его грани можно порезаться.

— Нарочный был, — он потер усы. — Важный, в эполетах. Велел передать лично в руки.

Сломав печать, я пробежал глазами текст. Приглашение на Большой Новогодний бал. Не просьба, а повестка. Явиться, блистать, соответствовать.

Вечером заглянул Воронцов. Алексей давно стал в доме своим: гонял чаи с Варварой Павловной, часами сидел у меня, пуская дымные кольца в потолок. Сегодня, впрочем, он был непривычно молчалив. Хмурился, нервно вертя в пальцах погасшую трубку.

— Случилось чего, Леша? — я не отрывался от чертежа нового пресса для корпусов.

Подняв взгляд, Воронцов отложил трубку.

— Дело есть, Гриша. Личное. Я решил сделать предложение Варваре Павловне.

Новость, конечно, не громом среди ясного неба грянула — слепым надо быть, чтобы не заметить их переглядываний, — но укол все равно прошел чувствительный. Варвара была фундаментом, несущей конструкцией всего быта «Саламандры». Без нее я утону в счетах, склоках и дрязгах за неделю.

— Ты серьезно? — внутри шевельнулся мелочный, гадкий эгоизм. — Леша, ты меня без рук оставляешь. Кто будет с поставщиками лаяться? Кто проследит, чтобы все тикало как часы?

— Наймешь приказчика, — отрезал Воронцов тоном, не терпящим возражений. — Пойми, Гриша. Она дворянка, вдова офицера, а живет здесь… на птичьих правах. Экономка у холостяка. В свете уже шепчутся. Я хочу вернуть ей имя. И дом. У меня под Тулой имение, пусть не дворец, но крыша не течет и доход приносит.

Он смотрел упрямо, по-офицерски:

— Я ее забираю. Свадьба после Рождества. Так что ищи замену. И да, приглашаю на торжество.

Крыть было нечем. Он прав, а я не имею ни малейшего права удерживать её при себе, словно удобную, многофункциональную мебель.

— Рад за вас. — Слова дались легко, хотя было тоскливо. — Честно. Она заслужила. А ты… везучий, Воронцов. Такую женщину из-под носа увел.

Алексей расслабленно откинулся на спинку стула, пряча улыбку:

— Ну, извини. Сам виноват, что вовремя не разглядел.

Дверь с грохотом распахнулась, впуская в тепло кабинета клубы морозного пара. На пороге, занимая собой половину пространства, возник граф Толстой — в распахнутой медвежьей дохе и с пунцовым от холода лицом.

— Ну что, заговорщики? — его бас заставил стекла в шкафах задребезжать. — Слыхали, нас во дворец зовут? Танцевать будем, мастер? Или как?

После той ночи на Мойке Толстой изменился. Не стал добрее или мягче — упаси Боже, остался тем же наглым и хамоватым. Однако из взгляда исчезла брезгливость, с которой он взирал на нас поначалу. Мы вместе нюхали порох, вместе тушили пожар. Теперь я стал для него «своим», человеком, с которым можно идти в разведку, даже если этот человек понятия не имеет, с какой стороны браться за шпагу.

— Танцевать — увольте, граф, — отозвался я. — Ноги казенные, жалко.

Сбросив шубу на кресло, Толстой плюхнулся на диван.

Он хохотнул.

— Ты, кстати, во что рядиться надумал?

— Фрак новый пошил. У Фрелиха.

— Фрелих — дело, — одобрительно кивнул граф. — Но тряпки — вторично. Главное — морду держать.

Подавшись вперед, он согнал с лица ухмылку:

— Там, на балу, стрелять не принято, зато словом убивают наповал. Первое: не кланяйся никому ниже положенного регламента. Ты теперь Поставщик Двора, фигура. Начнешь перед каждой фрейлиной хребет гнуть — засмеют. Смотри на них… как в тире. Прикидывай траекторию выстрела — в лоб, в сердце. Это успокаивает и взгляд делает правильным. Тяжелым.

Воронцов усмехнулся, раскуривая трубку:

— Федор Иванович у нас магистр психологической атаки.

— А то! — Толстой подмигнул. — Второе: Коленкур. У него давно интерес к тебе. Этот лис обязательно полезет с любезностями. Улыбайся, но рот держи на замке. Французы болтливы, их чужое молчание до белого каления доводит. Пусть сам себя накручивает.

Он продолжил загибать пальцы в перчатках:

— И третье. Если кто из «старой гвардии», из екатерининских недобитков, начнет ядом плеваться — не отвечай. Посмотри так… с жалостью. Мол, бедняга, совсем сдал, маразм крепчает. Это их бесит вернее пощечины.

Инструктаж вышел своеобразным. Бретер учил выживанию на паркете, а разведчик Воронцов добавлял тактические детали: кто кому должен, кто с кем спит, чья звезда восходит, а чья закатывается. Я «мотал на ус», составляя в голове карту минного поля.

В день бала «Саламандра» напоминала разворошенное гнездо. Сияющая от счастья Варвара Павловна — предложение явно было сделано по всей форме — лично проверяла мой галстук.

— Осторожнее там, Григорий Пантелеич, — шептала она, одергивая фалды фрака. — Там ведь… зверье.

— Не бойтесь. — Я улыбнулся отражению в зеркале, откуда на меня смотрел подтянутый господин с жестким, колючим взглядом. — У меня надежная защита.

Зимний дворец пылал жаром тысяч свечей. В огромных залах сквозило — гигантские окна выстужали помещения, заставляя дам в декольте зябко кутаться в шали. Зато букет запахов сшибал с ног: воск, пудра, испарина сотен тел и дорогое шампанское.

По Иорданской лестнице мы поднимались треугольником, как штурмовая группа. На острие — я. Справа — Толстой в парадном мундире. Слева — Воронцов, скромный, незаметный.

Зал шумел. При нашем появлении гул на секунду оборвался, чтобы тут же вспыхнуть с новой силой. Нас разглядывали, оценивали, перешептывались.

— Спокойно, — едва слышно выдохнул Толстой. — Дыши ровно. Представь, что они все тебе денег должны. И прощать ты не намерен.

Мы врезались в эту пеструю толпу подобно ледоколу, крушащему торосы. Я шел в центре, чувствуя, как жесткий, накрахмаленный воротник нового фрака впивается в шею.

— Куракин опять весь в алмазах, — пророкотал Толстой, почти не разжимая губ. — Того и гляди, паркет проломит.

Я скосил глаза: старый князь и впрямь напоминал прогуливающуюся икону в драгоценном окладе.

Толпа качнулась, расступаясь и образуя живой коридор. В центре зала, окруженная свитой, царила Вдовствующая императрица Мария Федоровна. Заметив нас, она задержала на мне взгляд, и уголки ее губ дрогнули в едва заметной улыбке.

— Мастер Григорий! — привыкший повелевать голос легко перекрыл многоголосый гул. — Подойдите.

Оставив «охрану» за спиной, я подошел, чувствуя, как десятки глаз сверлят затылок.

— Ваше Императорское Величество. — Поклон вышел почтительным, но без лакейства.

— Рады видеть вас. — Протянутая для поцелуя рука оказалась сухой и горячей. —