Земский докторъ. Том 1. Новая жизнь - Тим Волков

в теле. Живица подобна энергии, которая поддерживает жизнь, здоровье и гармонию, но требует баланса. А есть еще Скверна. Это когда Живица портится, её поток нарушается, вызывая дисбаланс. Такое может случиться при физическом истощении или ране, душевном разладе или даже при сильном внешнем воздействии, нарушении гармонии человека с природой.

— Есть «горящая Скверна», — просвещала Аглая. — Та через жар выходит…

— Понятно — лихорадка, температура, — доктор слушал внимательно и старался без нужды не перебивать.

— А еще есть — «Скверна загнившая», ну, когда приходится что-то отрезать…

— Гангрена, похоже…

— И бывает еще «тёмное пятно», страшное! — девушка вдруг смущенно моргнула. — Ну, это… Нос еще проваливается и вес нутро гниет!

— Сифилис! — тут же опознал доктор.

Поправив платок, Аглая вдруг улыбнулась, брызнула веснушками-солнышками:

— Как вы хорошо нынче слушаете, Иван Палыч!

— Что значит — хорошо?

— Ну… по-доброму… Не обзываетесь!

— А… как же я обзывался-то?

— Ну, этим… — припоминая, девушка наморщила нос. — О! Сувериями обзывали — вот!

— Может, суевериями, все-таки? — ухмыльнулся Артем.

А еще Аглая поведала, что местные целители использовали всякого рода ритуалы, травы и заговоры, чтобы «починить Живицу» или «выгнать Скверну».

Юный Иван Палыч, тот, прошлый, считал это суевериями.

«Верно, они самые» — Артем про себя усмехнулся. Хотя, если приглядеться и немного точку зрения сместить, то все эти «Живицы» и «Скверна» — суть метафора иммунной системы и микробиологи, до которых народ додумался, веками изучая человека. До города далековато, книг медицинских не выписывает никто, поэтому и живут еще в темном веке, с травницами и ведьмами.

Но ничего. И с этим разберемся. Правда это не одного месяца работа. Сейчас же… Запас бы лекарств пополнить! Ну, и инструменты бы… У Марьяны — все-таки перелом. Это не шутки, тут одними примочками не обойтись. По хорошему нужна операция.

А из инструментов — игла вот есть… нитки бы хорошо другие, свежие… Да, еще общий наркоз… Что тут у них сейчас применяют? Есть он вообще? Да, есть, есть! Ну, Артем, вспоминай историю медицины… Что такой «русский наркоз»? Гедонал, вот что! А вот, в шкафу-то… в банке… Он ли?

Подойдя вновь к шкафу, Артем распахнул его, вытащил трехлитровую банку, увы, почти пустую. Взяв на кончик пальца, попробовал на вкус белый кристаллический порошок. Скривился, выплюнул. Вкус неприятный, мерзкий. Он! Гедонал или метил-пропил-карбинол-уретан. Белый кристаллический порошок неприятного вкуса, трудно растворимый в воде, легко — в спирте, эфире, хлороформе. Хорошее снотворное, дающее устойчивый, глубокий сон. Общее обезболивающее средство, вводимое путем внутривенной инфузии.

Есть! На Марьяшу точно хватит! Теперь инструменты бы. Что-то есть, но… Зажимы, Кохера, Келли… скарификатор не худо бы, пилы… Где все это приобрести? И, на какие средства?

Видя доброе расположение доктора, Аглая, межу тем, разговорилась и болтала без умолку, перейдя от Живицы и Скверны к обычным деревенским сплетням, без которых не обходиться ни одна, уважающая себя, провинция.

— А Парфен-то Коньков — как ему — оп-па! Все из-за Верки, а Верка-то — баба гулящая, то все знают! Одначе, мужиков приваживала… И Мишка-пахарь — к ней… А там уж — Никодим Иевлев, кузнец наш. Так-то он хороший, хоть и нелюдим и хмуриться вечно… А уж как лишнего выпьет — ухх! Вот и тогда напился «казенки», да Мишке-пахарю глаз-то и подбил! Ишо два зуба выбил. Мишка к становому жалиться побег… Едва ли не засудили Никодима! Хорошо, обчество затупилось — как же в деревне без кузнеца? Его и посейчас на войну не взяли — потому как кузнец! А кузнец он — хорош… Еще шорников не берут и тех, кто на железке, с паровозами… Так вот, кузнец-то потом…

— Постой! — подскочив, Артем едва не опрокинул чернильницу. — Ты сказала — кузнец? Хороший?

— Да умелый! Говорю ж — в руках все горит. Как-то даже какому-то городскому повозку безлошадную починил… как ее… Авто-мобиль!

— Автомобиль, говоришь…

— Да хоть блоху подкует, как в той песне! Только, говорю ж, нелюдимый он. Жена померла, живет с сыном болезным…

— С болезным? А где, говоришь, живет?

— Да у ручья, недалече… Я покажу!

Девушка сорвалась было, да доктор пристукнул ладонью по столу:

— Сидеть! Сам найду. А ты здесь останься, с больной. Я после приду — тут, в больничке, и заночую.

— Да я б, Иван Палыч и сама б…

— Нет! — не давая ей возразить, перебил Артем. — Ты — домой, спать. Все же — девушка. А завтра у нас работы невпроворот, забыла? Очередь организовывать, прием вести. Может, если все по добру будет, так и операцию проведем…

* * *

Дом сельского кузнеца Никодима Иевлева Артем отыскал быстро — село есть село, не город. Добротный, рубленый в обло, пятистенок с высоким крыльцом и крытой серебристой дранкою крышей, располагался на самой околице, вблизи неширокой речки. Там же, у речки, виднелось небольшое дощатое строение — похоже, что кузница. Тесовый забор, ворота, чуть левей — небольшая калиточка.

Вечерело. Все так же накрапывал дождь. Вот ведь, послал черт погоду! В такую-то непогодь хороший хозяин собаку на улицу не…

Из-за забора донесся истошный собачий лай. Звякнула цепь.

Подойдя ближе, молодой человек постучал в ворота:

— Хозяева-а! Дома кто есть?

Скрипнула дверь. Во дворе послышался чей-то грубый голос, урезонивавший пса:

— Цыть, Трезор! Цыть! Цыть, кому сказано? Кого еще там черти принесли?

— Черти принесли вашего доктора! — хмыкнув, отозвался Артем. — Мне б кузнеца, Никодима…

— Кому Никодим, а кому — Никодим Ерофеевич!

Калитка открылась.

Здоровенный — косая сажень в плечах — мужичага в серой, распахнутой на груди косоворотке, хмуро взглянул на гостя. Борода, кустистые брови, широкий, с прожилками, нос. Лет сорока или чуть моложе. Тонкие губы кривятся, взгляд настороженный, цепкий. Но, в общем, лицо вполне обычное, симпатичное даже. Да-а — обычное крестьянское лицо…

— Я вот к вам по какому делу…

— А, господин доктор! — неласково хмыкнул кузнец. — Ну, проходите, раз уж пришли. Собачку не бойтесь — не тронет… Цыть, Трезор! Цыть!

Широкие ступеньки крыльца. Просторные сени. Порог.

— Ну, что у вас за дело? — войдя в горницу, Никодим обернулся на гостя, но сесть не предложил, да и вообще, впечатления гостеприимного хозяина не производил напрочь.

— Тятенька, кто там? — прозвучал в глубине избы чей-то звонкий голос.