Между нами, девочками - Наталья Нестерова

(Ответа я не слышу, но хорошо представляю дочь, которая обреченно кивает.)

Игорь Владимирович шуршит бумажками, оправдывается:

— Моя личная практика еще не велика, но я посмотрел в специальной литературе. Вот нашел. — Начинает читать: — «Марта, двадцать один год, студентка: „Мы возвращались с занятий через сквер, где всегда полно людей. Вдруг порыв ветра поднял мою юбку и припечатал ее к лицу. В первую секунду меня, конечно, охватил стыд. Но уже в следующее мгновение все вокруг стали хохотать как сумасшедшие. Подруги помогли мне опустить юбку. Это происшествие развеселило нас на весь оставшийся вечер“.

Машка молчит.

— Понимаете ли вы, Маша? Если вы способны смеяться над собой, значит, у вас совершенно здоровое отношение к себе. Вы имеете понятие о себе, не связанное с каким-то внешним образом, не соотносите себя с чем-то идеальным и абстрактным, что легко разбивается при малейшей угрозе. Вы должны быть внутренне готовы к тому, что можете оказаться в комичной ситуации. И научиться реагировать на нее с присущим вам удивительным чувством юмора. Маша! — восклицает врач, на мой взгляд, излишне темпераментно. — У вас потрясающее чувство юмора!

Словно подтверждая его слова, моя дочь заливисто хохочет. Что такого смешного он сказал?

После ухода доктора весь вечер Маша напевала: «Пускай капризен успех, он выбирает из тех, кто может просто посмеяться над собой». Это что, домашнее задание?

У них выездное занятие. Психологический практикум называется.

Моя дочь вернулась домой с пучком петрушки, яблоками и гранатами. Рассказала — я обомлела! Она торговалась на рынке! Строила глазки кавказцам, нахально сбивала цены и даже бесплатно получила петрушку.

Не знаю, что думать. Шоковую терапию врач бы мог предварительно обсудить со мной.

Снова практикум вне дома. Они ездили в транспорте, и от моей скромницы требовалось при толчках и торможениях плюхаться, как бы нечаянно, на колени сидящих пассажиров.

Я проглотила язык от изумления. А Машка сияет как медовый таз, то есть медный пряник — словом, как таз и пряник, вместе взятые!

Врач назначает выездные занятия каждый день. Моя дочь порхает как на крыльях и при этом разгуливает в драных чулках — волю воспитывает.

Игорь Владимирович за гонораром не приходит, хотя мы ему основательно задолжали.

Мое терпение лопнуло, позвонила врачу в диспансер. Что, спрашиваю, за методика такая передовая?

— О групповой терапии я слышала, но чтобы по улицам шляться и людей пугать? Последнее достижение психоанализа?

Игорь Владимирович пробулькал в ответ что-то вежливое и нечленораздельное. Попросил разрешения явиться вечером.

— И гонорар заодно получите, — посулила я.

Он опять буль-булькнул.

Игорь Владимирович пришел в костюме и с букетом цветов. Суетился в прихожей, переобуваясь в тапочки.

— Это вам! — протянул мне букет.

Что-то новенькое. С каких пор врачи родственникам пациентов цветы дарят?

— Как идет лечение? — спрашиваю. Он заливается краской и выпаливает:

— Я прошу руки вашей дочери!

До меня не сразу дошло, я ведь на терапию была настроена. Как-то в солидном журнале, в «Науке и жизни», читала, что по узорам на пальцах определяется характер и склонности человека. Поэтому уточнила:

— Хотите снять отпечатки пальцев? Для диагноза?

Он еще пуще краснеет (а еще учил! Сам — как маков цвет), набирает воздуху в грудь, испуганно бормочет:

— Я люблю вашу дочь, она меня тоже любит, мы хотим пожениться…

Мы с ним смотрим друг на друга как два барана. Машка скачет вокруг и весело смеется. Вылечил, называется!

ХОРОШО СМЕЕТСЯ ТОТ…

В детстве говорили: смешинку проглотил. Сытый младенец улыбается каждому, кто склонился над колыбелью. Маленькие дети радостно верещат, бегая по лужам или пуская мыльные пузыри. В школе учительница уронит мел на пол, класс десять минут сотрясается от хохота.

С возрастом смешинка тает, но в юности мы еще обожаем розыгрыши и веселые дурачества. То, что остается от смешинки к зрелости, называется чувством юмора.

От моей смешинки почти ничего не осталось, чувство юмора у меня отсутствует. Я точно знаю, когда оно пропало. В четырнадцать лет, в зрительном зале кинотеатра. Мое кресло оказалось сломанным. Только мы расселись, я откинулась на спинку и — шлеп! — кувыркнулась назад вместе с креслом. Затылок на полу, пятки в потолок смотрят. Друзья не сразу вернули меня в исходное положение — держались за животы от хохота. Я чувствовала, как кровь приливает к голове и растворяется чувство юмора.

Угловые диванчики не редкость на московских кухнях, но у Игнатовых их два. Буквой «П» диванчики окружают прямоугольный стол. По замыслу хозяев, так больше народу влезает. Сидим мы тесно, как в метро, когда на скамью втискивается лишнее тело. Едим картошку с магазинными котлетами и пьем вино, которое сами принесли.

Если ко мне приходят гости, я не меньше трех сортов хорошей рыбы на стол мечу. Не говоря уже о мясном ассорти, салатах и горячем. Но у нас гости бывают по праздникам и на дни рождения, к Игнатовым ходят без повода и регулярно, уже лет пятнадцать, со студенчества.

Обсудили политическое положение, книжные новинки и театральные премьеры. Поспорили, поскандалили и перешли к анекдотам. Народ разгорячен вином, теснотой и действием условного рефлекса, который давно закрепился на игнатовской кухне — веселиться на полную катушку.

Взрывы хохота следуют один за другим. Мой хмурый вид никому не портит настроения. Привыкли. Я сравниваю разницу температур своей правой и левой ноги. Правая (горячо) прижата к бедру мужа, левая (тепло) — к хозяйке дома. Напротив сидит крашеная блондинка и строит глазки Саше, моему мужу. «Что ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня?» — хочется спросить мне словами из песни. Дамочка именно так поглядывает на Сашу — искоса наклоня. По разнице температур могу судить, что муж плавится и готов броситься во все тяжкие.

Блондинка (лишнее тело на диванчике) — родственница Игнатовых, приехала из Саранска на курсы повышения квалификации. Меня не проведешь, стреляный воробей, отлично вижу, какую квалификацию она мечтает повысить.

Рассказывает Доктор, ходячий сборник врачебных баек. Якобы все с ним произошло. Враки. Его жена по секрету признавалась: выуживает из Интернета. В противном случае ему было бы некогда лечить людей. И за ним бы не толпы благодарных больных тянулись, а ширилось личное кладбище пациентов.

— Дежурил я в пятницу. Ночь выдалась тяжелой, только в четыре утра прикорнул в ординаторской. Вдруг вызов в приемный покой. Есть такая вредная категория пациентов: три дня их что-то беспокоит, но в поликлинику не идут, а среди ночи им взбрендит «скорую» вызывать. Встал я, злой как черт, на шею стетоскоп повесил и пошел в приемный. Сидит тетка на кушетке. «Что беспокоит? — спрашиваю. — Раздевайтесь!» А она тапочки на полу нашарила, вскочила и бочком-бочком к выходу: «Мне уже легче». Я плечами пожал и пошел досыпать. В ординаторской мимо зеркала прохожу, смотрю: вместо стетоскопа на шею электрокипятильник повесил.