Расплата - Ли Ванс

Тенниса уволили через неделю после меня. Ни для одного из нас это не было сюрпризом. На наших ежегодных общих собраниях Лемонд всегда говорила о нем как о «старой гвардии» — выражение, на брокерском жаргоне означающее примерно то же, что хлеб трехдневной давности. Мы с Теннисом регулярно встречались, чтобы поиграть в гольф, пока погода не испортилась, но с тех пор видеться стало сложнее. Поскольку мы ничем не заняты, то и заполнить паузы в разговоре нечем, а в тот единственный раз, когда мы вместе напились, я сорвался и выставил себя дураком.

Покончив с почтой, я выдвигаю ящик кухонного стола и вынимаю оттуда старую пластмассовую коробку, в которой находится служебный пистолет моего отца и завернутый в тряпочку набор для чистки и смазки оружия. Я вынимаю обойму, дважды проверив, нет ли патрона в патроннике, открываю затвор и нажимаю на наконечник возвратной пружины, разбирая оружие точно так же, как учил меня отец много лет назад. Чистка оружия очень успокаивает: все детали так тонко обработаны… Вообще-то я уже много лет не стрелял из пистолета, потому что не побеспокоился о разрешении на него в Нью-Йорке; но я помню, какой громоподобный рев он издавал, когда я стрелял из него мальчишкой, а отец, стоя у меня за спиной, клал свою большую ладонь на мою маленькую ручку, чтобы помочь смягчить отдачу.

Я снова собираю пистолет, и он удобно ложится в мою взрослую руку. Если в патроннике нет холостого заряда, чтобы защитить боек ударника, курок лучше не спускать, поэтому я вынимаю боевые заряды из магазина и кладу их в восьмиугольные ячейки, после чего заменяю их холостыми, которые я ношу в герметичном пакете. Защелкнув затвор, я смотрю на конец ствола и представляю, что передо мной на коленях стоит убийца Дженны. Его черты размыты, а темные глаза расширены от ужаса. Я нажимаю на гашетку. Металлический щелчок отдается громким эхом от твердых кухонных поверхностей, и я вижу, как голова убийцы дергается назад, когда моя пуля врезается ему в лицо, забрызгивая мозгами стену у него за спиной. Он валится на бок, под щекой образуется кровавая лужа, а из его глаз вытекает жизнь, как свет из старой электронно-лучевой трубки. Я открываю рукой затвор, выбрасывая на пол кухни холостой патрон, и снова представляю себе убийцу на коленях. Его голова раз за разом дергается назад, а я снова и снова спускаю курок, и тускло поблескивающие металлические гильзы вываливаются из выпускного отверстия, пока затвор не открывается в последний раз. Слезы гнева застилают мне глаза, и я ударяю бесполезным оружием о столешницу, добавляя новую отметину к уже существующим.

Часы отщелкивают минуты, и мое дыхание постепенно успокаивается. Холодильник включается и снова выключается, весь дом противоестественно тих. Почти семь часов. Чаще всего я провожу утро, поглощенный своей виртуальной местью, заряжая пистолет и стреляя, пока палец не начинает болеть так, что не может больше нажимать на гашетку. Но не сегодня. Собрав холостые заряды с пола, я запечатываю их в герметичный пакет. Пора посмотреть правде в глаза.

Вряд ли убийцу Дженны когда-нибудь поймают. Бывшие полицейские, которых я нанял как сыщиков, оказались гораздо более способными собирать грязь на своих бывших собратьев, чем разрабатывать новые версии. После того как видеозапись нападающего на меня Ромми стала мгновенной сенсацией в Интернете и вынудила полицейского уволиться, расследованием начала руководить Тиллинг. Насколько мне известно, я по-прежнему единственный подозреваемый, и большую часть своего времени Тиллинг тратит на проверку моей финансовой отчетности, надеясь найти связь с киллером, которого, с ее точки зрения, я нанял.

То небольшое чувство удовлетворения, которое я испытал после увольнения Ромми, исчезло, когда он стал работать вместе с одним репортером из желтой прессы. Репортер сейчас трудится над книгой об убийстве Дженны. Они опубликовали отрывок в журнале «Нью-Йорк» месяц назад — двенадцать страниц беспочвенных инсинуаций, тщательно составленных таким образом, чтобы избежать иска о клевете. Теннис написал редактору гневное опровержение, которое так и не было напечатано. Единственное письмо в мою защиту было написано техасским адвокатом по бракоразводным делам. Адвокат напоминал читателям, что даже такой негодяй, как я, имеет право на справедливый суд. В последнее время Ромми постоянно мне звонит, обычно поздно вечером, чтобы заплетающимся языком бормотать проклятия в мой адрес. Сначала я был сама любезность, считая это лучшим способом обломать его, но потом стал просто вешать трубку, так как у меня пропало желание играть в его игры. И Ромми — не единственный, кто звонит мне по ночам: он был абсолютно прав насчет соседей.

Родители Дженны не дали мне ни единого шанса объясниться. Мэри потребовала, чтобы я отказался от права управлять имуществом Дженны в ее пользу, и я согласился, надеясь, что она вступит в диалог. Однако она тут же подала на меня гражданский иск о смерти в результате противоправных действий, направленных на завладение недвижимостью, и добилась решения суда, которое заморозило все наши с Дженной общие счета. Мой адвокат считает, что миссис О’Брайан может выиграть дело, хотя надежных доказательств у нее нет. Никто не любит богатеньких типов, которые изменяют своим женам и врут копам, сказал бы он, если бы хоть раз был откровенен. Если я проиграю, политическое давление может вынудить окружного прокурора Уэстчестера завести на меня уголовное дело, а суд присяжных — дело рисковое. Страховая компания отказывается выдавать мне деньги без решения суда, а судебные издержки быстро съедают мою наличность.

Когда я был мальчиком, учитель, игравший в низшей бейсбольной лиге, поскользнулся и упал с трамплина в бассейне. Известие о том, что у него парализовало обе руки и ноги, шокировало меня, поскольку свидетельствовало о превратностях судьбы, которые я никогда не принимал во внимание.

Однажды утром я пробрался в ванную отца, когда он брился.

— Что случилось, Шерлок? — спросил он, встретившись со мной взглядом в зеркале.

— Мистер Джексон, — пояснил я. — Что он будет делать?

— Не знаю. Каждый принимает решения сам.

— А что бы ты сделал?

Мой папа отвел взгляд и минуту смотрел на свое отражение, прежде чем длинным движением слева направо провести опасной бритвой возле горла.

— Ты играешь в шахматы, — наконец сказал он, откладывая лезвие и беря с края раковины зажженную сигарету. — Твой противник съедает твоего короля и королеву. Ты отстаешь от него на девять очков или больше. Что ты сделаешь?

— Сдамся.

Отец глубоко затянулся и выдохнул, и облако белого дыма замутило его черты в зеркале.

— В бесславной жизни смысла нет, — резюмировал он.

Я мою тарелки и кофейник и ставлю все на чистое полотенце, чтобы стекла вода. Возвращаясь к столу, я беру пистолет, выбираю один медный патрон из обоймы, которую вынул раньше, и тщательно вкладываю его в затвор. Когда я беру пистолет в рот, очищающий растворитель щиплет мне язык, как батарейка в девять вольт. Чтобы выстрелить, надо нажать на гашетку с давлением в три килограмма. Два литра молока весят два килограмма. Я нажимаю с силой, достаточной для того, чтобы поднять литр молока, два литра, больше… Пистолет сильно сотрясается, и я сжимаю зубами дуло, стараясь сдержать дрожь во всем теле. В ушах у меня звенит, и звон этот как-то странно повторяется. У меня уходит пара мгновений на то, чтобы узнать этот звук. Кто-то звонит в мою дверь. Я вынимаю пистолет изо рта, не снимая пальца со спускового крючка, и нагибаюсь вперед, чтобы положить голову на покрытый рубцами стол. Я задумываюсь — а стоит ли открывать дверь?

7

На крыльце стоит детектив Тиллинг. На ней дутая куртка серо-зеленого цвета, а волосы прикрывает оранжевая вязаная рыбацкая шапочка. Хмурая черная женщина стоит на несколько шагов позади и слегка сбоку от Тиллинг, ее правая рука засунута в расстегнутую коричневую кожаную куртку. Тиллинг окидывает меня взглядом, замечая мою мятую майку и мешковатые тренировочные штаны.

— Мы вас разбудили? — интересуется она.

Я ошеломленно пожимаю плечами. Негритянка, похоже, готова к столкновению, но я прихожу к выводу, что если бы они хотели арестовать меня, на мне бы уже давно защелкнулись наручники. Мне интересно, чувствует ли Тиллинг исходящий от меня запах оружейного масла.

— Мой новый напарник, — говорит Тиллинг, показывая на чернокожую женщину большим пальцем, — детектив Эллис. Нам с вами нужно поговорить.

— Я так не думаю.

— Мы недавно обнаружили кое-что интересное. Это могло бы стать зацепкой. Если бы вы согласились сотрудничать, нам было бы проще во всем разобраться.

Туман в моей голове рассеивается из-за резкого выброса адреналина. Тут мне надо быть поосторожнее. Мой адвокат пришел в бешенство, когда выяснил, что я говорил с Тиллинг на парковке во время похорон, и холодно сообщил мне, что хотя судья почти стопроцентно отклонил бы утверждения Виновски, мое признание Тиллинг в измене Дженне дало окружному прокурору прекрасный мотив убийства, с которым можно работать.