Ричард Львиное Сердце: Поющий король - Александр Сегень

— И она стала вашей женой, эн Робер? — спросил Герольд де Камбрэ с теплым чувством в голосе.

— Да, — счастливо кивнул тамплиер. — Великий магистр Андре де Монбар отменил обет безбрачия, введенный некогда Бернаром Клервоским в устав ордена тамплиеров. Я горячо молил Бога о спасении его души, благодаря ему я мог жениться на Ригильде. Мы объяснились и поклялись друг другу в любви до гроба. Правда, ей еще не исполнилось четырнадцати лет, и пришлось ждать девять месяцев, прежде чем помолвка обернулась свадьбой. Теперь я больше не мечтал о далеких странствиях и битвах, в будущем рассчитывал получить титул комтура и основать в Шомоне свою комтурию. Всю зиму, готовясь к свадьбе, Ригильда своими ручками вышивала подвенечный наряд, и он получился, судари, такой красивый, какого никто не мог припомнить ни на одной свадьбе. И вот, представьте себе, дорогие мои друзья, утро перед венчаньем, наступает пора обряжать невесту, глядь — а великолепное платье надвое разорвано, будто разрублено мечом! Ригильда безутешно рыдает, все недоумевают, кто это мог вытворить и зачем. Что делать? Переносить свадьбу? Тоже не годится. К счастью, у Ригильды было на всякий случай заготовлено другое платье, похуже, но ничего не поделаешь, пришлось невесте моей выглядеть скромнее, нежели ожидалось.

— Кто же порвал наряд? Де Жизор? — спросил Ричард.

— Вот слушайте дальше, эн Ришар. Как только Жан появился в Шомоне, моя Ригильда, завидев его, так прямо и сказала: «Это он сотворил! Он уничтожил мое платье!» Причем Жан это слышит. Я пытаюсь ее образумить: «Как он мог это сделать, если он только что приехал из своего Жизора и ни разу в Шомоне за последние два месяца не объявлялся?» Она извинилась перед ним, но потом, после свадьбы, опять за свое: «Робер, не знаю как, но это Жан порвал мое платье. У него глаз адский. Он и издалека мог это вытворить. Недаром его дед и бабка были связаны с нечистой силой!» Постепенно меня эта мысль тоже стала допекать. Я вспомнил, как Жан рассказывал, что внушил Глостеру упасть с коня, вспомнил про глаз Меровея. А тут еще выяснилось, что до моего возвращения он во всю прыть ухлестывал за Ригильдой, но был ей так отвратителен, что она в конце концов не выдержала и прямо так в открытую и объявила ему: «Вы мне противны, я вас терпеть не могу, и не суйтесь!»

— Молодчина! — похвалил супругу Робера король Англии.

— Да, она у меня не робкая, — улыбнулся Робер. — Кстати говоря, все, о чем я рассказываю, происходило как раз, кажется, в том самом году, когда вы, ваше королевское величество, соизволили появиться на свет.

— Надо же, с каких пор жизорская крыса свои пакости строит! — покачал головой Ричард. — Ну и как складывались ваши взаимоотношения дальше?

— С Ригильдой?

— Да нет! С Жаном.

— А, с Жаном… Да он, так и не сумев разладить нашу свадьбу, засел, как паук, в своем замке. Слухов о нем ходило невероятно много, и все — черные. Якобы он одно время был женат на дочке Бертрана де Бланшфора, но своими руками придушил бедняжку и закопал в мрачном подземелье Жизора. А потом часто притаскивал в свой замок детей и девушек, насиловал их там и тоже закапывал в пресловутом жизорском подземелье, из которого, как говаривали, есть ход прямо вниз, в преисподнюю. Слухи эти подпитывались и тем, что в те времена в округе очень много стало пропадать детей и молоденьких девушек. А когда году этак в семидесятом[33] Бертран де Бланшфор увез Жана де Жизора в Левант, эти исчезновения прекратились. Так что как ни крути…

— Как ни крути, а быть войне, — подытожил Ричард. — Если сеньор де Жизор появился в Мессине, миром дело не кончится и за наследство добряка Гвильельмо придется заплатить кровушкой. А просто так взять и уйти несолоно хлебавши я не могу. Меня уважать перестанут.

— Да, вот еще, — разохотившись, не мог остановить свой рассказ Робер. — После свадьбы у нас с Ригильдой родилась дочка, но потом жена каждый год зачинала, но не могла родить — выкидыши и выкидыши! И все время она признавалась мне, что по ночам ей снится тяжелый и черный взгляд Жана де Жизора, от которого ей становится холодно в животе. И она была уверена, что эти сны мешают родить второго ребенка, а мы так хотели мальчика. Когда же владелец Жизора уехал в Левант, страшные сны мало-помалу перестали мучить Ригильду, и она родила второго ребенка. Правда, опять девочку. Я назвал ее Франсуазой в честь моего старого друга Франсуа-Отона де Сент-Амана, коего в ту пору избрали новым великим магистром ордена тамплиеров. А вскоре родился и мальчик, Гийом. Потом на Шомон обрушились беды — пожар уничтожил старый замок, умер мой отец. Замок-то я отстроил, но в нашей казне не осталось ни ливра. И пришлось мне ехать в Париж к королю Людовику, служить у подвизавшихся при его дворе тамплиеров. Де Сент-Аман лично встретил меня в столице Франции и повысил в звании, назначив коннетаблем при сенешале северных областей. Мне было поручено весьма важное дело — следить за появлением в северных владениях французского короля различных разбойничьих шаек и, как только они появлялись, мгновенно отправляться в место их бесчинств и громить негодяев. Особенно тогда стали разбойничать фламандцы. Ходили слухи, что Фландрия вообще хочет перейти под юрисдикцию английского короля, вот тамошние и забунтовали. Главарь разбойников Ян де Брийг совершал из своего замка злостные набеги на Брюгге, Ипр, Кассель, Куртре и Гент. Я с отрядом из ста пятидесяти рыцарей осадил замок Брийг и уже через два месяца привез пленных разбойников на суд короля Людовика. Ян де Брийг и пятеро его ближайших сообщников были обезглавлены принародно, остальных отправили на галеры. Возможно, кто-то из них до сих пор обеспечивает движенье кораблям французского государя.

— К чему ты это рассказываешь? — спросил Ричард недовольно. — Думаешь, мне приятно слышать, как ты не дал Фландрии перейти под мою державу?

— Тогда Англия была еще под державой вашего батюшки, — потупился Робер де Шомон. — Простите, эн Ришар, но служба есть служба. Вы же знаете, что с тех пор, как я встретил вас, я до корней волос вам предан верой и правдой. А рассказываю я об этом вот к чему. За мои заслуги я получил щедрое вознаграждение и отпуск. Приехав в Шомон, я мог поправить домашние дела. Но, пока меня не было в Париже, туда заявился Жан де Жизор. Чем-то он сумел запугать великого магистра, тот подпал под его змеиное влияние и согласился воссоединить все тамплиерские ордена, хотя многие из них уже в открытую служили если не самому сатане, то уж точно — мамоне. Причем великим магистром объединенного ордена стал не де Сент-Аман, а проходимец Филипп де Мийи.

— Черт возьми! Откуда у Жана де Жизора такая власть над людьми? — возмутился Ричард. — Меня всегда угрызает одна мысль о том, что, сколь ни были бы велики и прославлены могущественные государи и вожди, есть еще некие тайные властители мира, которые подчас оказываются более могущественными. Вот хотя бы этот Жан де Жизор… У меня от мыслей о нем тоже в животе становится холодно, как у твоей Ригильды.

— Слава Богу, выкидыши вам не грозят, ваше величество, — пошутил летописец Амбруаз.

Глава пятая

ОПЯТЬ ГОВОРЯТ О СЕНЕШАЛЕ ДЕ ЖИЗОРЕ

На следующий день греки отмечали в своем монастыре память Дионисия Ареопагита, епископа Афинского[34], особо почитаемого ими. Из уважения к монахам, коим пришлось претерпеть утеснение, крестоносцы во главе с Ричардом Львиное Сердце и его главными военачальниками тоже отправились в храм. Ричарду нравилось греческое богослужение, в строгости облачений он находил больше вкуса, нежели у латинян, хотя некоторое блеяние, свойственное греческому песнопению, его порой начинало сильно раздражать. Он сожалел, что не может петь вместе с греками, чтобы как-то сгладить это блеяние, подобное ряби на морской волне, своим чистым и сильным голосом.

Когда началось чтение акафиста священномученику Дионисию, в тесный монастырский храм протиснулся граф Ролан де Дрё, по его взволнованному лицу было видно, что произошло что-то из ряда вон выходящее.

— Ваше величество, — сказал стоящий рядом с королем Робер де Шомон, — передали, что у графа де Дрё срочное сообщение, настолько важное, что он просит вас выйти из храма.

Низко поклонившись священнику, подошедшему к нему с колышущимся кадилом, Ричард в последний раз обонял воскурение ладана и медленно двинулся к выходу. Греки смотрели на него с неодобрением. В здешнем монастыре считалось, что кто до окончания службы покидает храм, того на сей день Господь вычеркивает из списка прощенных и спасенных.

— Ваше величество, — молвил граф де Дрё, — беда! Все английское войско в сильном смятении, надевает доспехи, вооружается и намерено немедленно идти громить Мессину.

— Без меня? — вспыхнул Ричард так, что многим померещилось пламя в его буйных рыжих власах.