Невроз - Татьяна Воронцова

– О’кей. Я готов продолжать.

– Что именно в ваших родителях не устраивало вас больше всего? Их пугали ваши фантазии, это понятно. Они не могли дать ответов на занимавшие вас вопросы. Что еще?

– Так сразу и не скажешь. Все в целом, вероятно.

– Это чересчур расплывчатая формулировка, и так мы далеко не уедем. Они пытались контролировать каждый ваш шаг или, наоборот, предоставили вам полную свободу? Следили за вашей успеваемостью в школе? Интересовались, где и как вы проводите досуг?

– Естественно, они пытались меня контролировать, но это удавалось им лишь до тех пор, пока я не вышел из младшего школьного возраста. В дальнейшем это стало невозможно. Подобно большинству мальчиков из хороших семей, я очень рано овладел искусством виртуозного вранья, что позволяло мне в известном смысле жить двойной жизнью.

– А до того, как вы вышли из младшего школьного возраста и научились защищаться от вторжений в свое личное пространство, этот контроль извне сильно вас тяготил?

– Довольно сильно.

– Какую форму он принимал? Вас доставали нравоучениями? Лишали невинных удовольствий?

– Главным образом доставали нравоучениями. Господи, да я прямо вижу эту картину: я стою посреди комнаты, а передо мной на диване расположились все мои родственники с видом присяжных заседателей. Я кругом виноват, и теперь мне предстоит выслушать очередную порцию галиматьи от каждого из них. Это было и грустно, и смешно. Восхитительно серьезные и непоколебимо уверенные в собственной правоте, они часами упражнялись в красноречии, мне же надлежало молчать и, стоя как истукан, смиренно внимать каждому слову, изредка кивая головой в знак того, что считаю все претензии обоснованными.

Он возвел глаза к небесам и театрально вздохнул. В выражении его лица появилось что-то дьявольское, что-то неуловимо порочное.

– Телесные наказания?

– О нет, что вы. Для этого они были слишком интеллигентны.

– В вашем голосе слышится сожаление.

– Потому что теперь, по прошествии многих лет, я смотрю на это несколько иначе.

– Что вы имеете в виду?

– То, что многие из моих поступков действительно заслуживали наказания. И лет до восьми или девяти такая перспектива казалась мне весьма устрашающей, хотя и не могла заставить меня всерьез пересмотреть свое поведение. Я всегда был, как выражалась моя бабка, строптивым мальчишкой.

– Вы этим гордитесь?

– Сейчас уже в меньшей степени, чем тогда.

– Что же заставляло вас опасаться наказания, которое, как вы сами только что признались, так ни разу и не последовало?

– Рассказы приятелей, разумеется. Менее изнеженных и избалованных мальчишек, чем я.

– Слушая их, вы не испытывали возбуждения?

– Сексуального? Подобного тому, какое испытывал старина Руссо? – Он слегка оскалился, на долю секунды вновь сделавшись похожим на голодного волка... или на вервольфа. – Нет. В то время еще нет. Я на полном серьезе побаивался, потому что не знал, как в этом случае следует себя вести: в чем каяться, что обещать, словом, к какой прибегнуть лжи, – ведь в любом случае я не собирался становиться другим. Даже под угрозой самого сурового наказания.

– Вы много думали об этом?

– Не слишком. Гораздо больше меня интересовали другие вещи: загадка притягательности всех без исключения существ противоположного пола, даже самых вредных и капризных; ночная возня родителей в спальне за стеной... Зачем им вообще такая громадная общая кровать? И почему это им позволено спать вместе, а нам с сестрой нет? Почему, когда Ольге становится страшно после просмотра какого-нибудь телефильма и она в ночной рубашке забирается ко мне в постель, нас тут же с криками разгоняют по местам? «Как не стыдно!» – слышали мы в такие минуты от бабки и от матери. А чего нам следовало стыдиться?

– В семилетнем возрасте вы уже задумывались о таких вещах?

– Конечно. А вы?

– Речь не обо мне, Грэм.

– Прошу прощения. Только не говорите мне про трансфер и тому подобную чепуху. Мне все равно не удастся забыть о том, что я мужчина, а вы женщина. Более того, я готов признаться прямо сейчас, что считаю вас очень интересной женщиной. Надеюсь, вы не расцениваете это как личное оскорбление?

Рита спокойно встретила его взгляд. О, как же это было непросто! Глаза визионера... Тот, кто сказал, что глаза – это зеркало души, никогда не встречал человека с глазами Грэма Мастерса.

– Ни в коем случае. Однако мы собрались здесь не для того, чтобы оценивать сексуальную привлекательность друг друга, а чтобы проделать определенную работу. И наша цель – не банальная интрижка, а возвращение вам утраченного душевного равновесия. – Она немного помолчала. – Быть может, вы предпочитаете иметь дело с психотерапевтом-мужчиной? Если да, то скажите об этом прямо сейчас, а я обещаю не расценивать это как личное оскорбление.

– Звучит заманчиво. – Откинувшись на спинку кресла, он смотрел на нее с легким прищуром, сонным и в то же время заинтересованным взглядом. – В этом случае, я полагаю, уже ничто не помешает нам подумать о банальной интрижке.

Рита молчала. Ей было ясно, что Грэм провоцирует ее, что в настоящий момент им руководит простое желание отплатить ей за то минутное замешательство, какое он испытал, услышав вопрос о родителях. Да, отношения явно не складывались. И хотя ей давно уже следовало привыкнуть к мысли, что первый сеанс никогда не бывает плодотворным, откровенная враждебность некоторых пациентов неизменно расстраивала ее.

– Как вам кажется, тот, кто схватил вас в подземелье, действительно хотел, чтобы вы остались там навсегда? Или наоборот, хотел заставить вас повернуть обратно? Напугать и таким образом помешать вам двигаться вперед.

– Скорее, помешать мне двигаться вперед, – ответил он сразу же, хотя до этого утверждал обратное.

– И кто же это мог быть?

– Мои предрассудки, очевидно.

– Предрассудки в отношении меня. Вы не считаете меня опытным врачом, способным помочь вам справиться с вашими затруднениями. Я права?

Настал его черед держать смертоносную паузу. Держать ее, точно рукоять меча, которая под действием чар нагревается прямо в ладони. Держать до судорог, до скрежета зубовного... И он справился с этим блестяще. Ни минутой больше и ни минутой меньше.

Слабая улыбка, подчеркнуто снисходительный тон.

– Да. Но, возможно, вам удастся доказать мне обратное.

Поединок с пациентом... О, как бы посочувствовал ей профессор Циммерман, ее духовный наставник и научный руководитель! Впрочем, это еще не самое худшее. Дать втянуть себя в манящий сумрак бессознательного, разыграть драму сопричастности – вот самая кошмарная, самая непоправимая из ошибок, которые способен совершить психотерапевт.