Март 1953-го - Ефим Гаммер

По именам я помнил всех, но в глаза почти никого, кроме Фани, не видел. Эти тетеньки с мужьями и детьми жили далеко от Риги — в Одессе, Баку, Кировабаде, Биробиджане. И никто в Москве, чтобы лично проводить товарища Сталина в последний путь. А он, как это наглядно показывало настенное панно в магазине «Детский мир» на улице Ленина, был лучшим другом детей. Одетый в форму генералиссимуса, он держал на руках счастливого ребятенка, а другие, плотно окружив, восторженно лицезрели его белый китель с Золотой Звездой Героя Советского Союза.

Мне, когда я заходил в «Детский мир», чтобы поглазеть на недополученные подарки, хотелось тоже как-то затесаться в группу этой детворы. Но с меня портреты не писали и путевку в Артек на встречу с товарищем Сталиным не выдавали. Довольствовался надеждой на волшебный случай, позволивший и мне, как в сказке, взглянуть на живого Сталина, пусть даже положенного уже в гроб. Он и не припозднился, выпал в нужный момент и в нужном месте.

Сразу, как стало известно о смерти вождя и учителя, среди пацанья распространились слухи, что Тимур набирает в свою команду смельчаков на поездку в Белокаменную для почетного караула у Мавзолея.

Где набирает?

В «Детском мире», на первой ступеньке лестницы, ведущей наверх, у стены с живописным панно, под которой полукруглая арка — проход в отдел верхнего и нижнего белья, включая пальто и костюмы.

Как водится: за что услышал, за то и продаю.

Но не ради продажи, конечно, примчался я в магазин, где посетителей в этот пасмурный для настроения час — с гулькин нос.

— Мальчик, что ты тут стоишь и мешаешь проходу? — обратилась ко мне продавщица, полагая, что я торчу на месте общего сбора без определенной цели.

— Жду.

— Чего?

— Попутчиков.

— Чего? Чего?

— На поездку в Москву. Хоронить товарища Сталина.

— А билеты есть? — Видя, что я замялся, добавила: — Его и без тебя похоронят! Иди к мамке! К мамке!!! — повысила голос.

— Подождите, тетя! Ребя сейчас подвалят.

— Людям некогда, а ты мешаешь, — разволновалась продавщица. — Двигай в детский отдел милиции, это рядом. И спрашивай там насчет попутчиков. Всех, наверное, уже арестовали.

Действительно, по соседству от «Детского мира», в двух шагах, располагался детский отдел милиции. Почему так близко? Наверное, по той доступной для размышлений причине, чтобы напугать излишне сметливых подростков, намеревающихся приобрести что-нибудь для личных нужд без наличных.

Денег у меня не было — это факт. Для милиции, понятно, я элемент подозрительный, раз торчу, зыркая по сторонам, в магазине. Отсюда вывод: самостоятельный заход в детскую комнату связан с большим риском. Вдруг спросят: «С какими это воровскими задумками ты шастал между прилавков, вызывая подозрение у добропорядочных граждан?»

«Я ищу компанию тимуровцев, чтобы по-человечески похоронить товарища Сталина».

«По-твоему, положить его рядом с Лениным в Мавзолее, это не по-человечески?»

Как тут выкрутиться?

Любой ответ не покажется разумным человеку в милицейских погонах. И вместо того чтобы стоять в почетном карауле у Кремлевской стены, я попаду в детскую колонию.

Туда я не рвался. Говорили: там не перевоспитывают, а прививают дурные наклонности, а с ними потом прямая дорога в тюрьму.

Сведения эти наши соседи брали не с потолка, а с биографии Лехи, «виртуоза карманного сыска», находящегося в бегах. Выглядел он коротышкой лет на четырнадцать, но был гораздо старше и «баловался пером», но не в смысле писания художественных произведений для серии «Мои первые книжки».

— На мне кровь, я ничего не боюсь, — говорил Леха при встрече и нагло хапал с кона копейки, когда мы играли в «чику».

Казалось бы, что там наберется? Не гроши, а слезы — меньше, чем на молочное мороженое. Ан нет! Приставал — спасу не будет. «Кошелек или смерть!» — выворачивал он по-пиратски к своей «правоте», будто играл главную роль в дико популярном фильме «Остров сокровищ», и бренчал медяками в глубинах кармана, куда без ножика, приставленного к горлу, или пистолета не добраться. Ножик у меня был. И пистолет однозарядный, найденный 1 марта на чердаке. Но все равно связываться с Лехой желания не появлялось, и я никогда не связался бы с ним, если…

Из этих «если», как ни посмотришь на себя в зеркало, имея фингал, состоит вся наша жизнь.

Если бы сидел дома, то не подбили бы закаменелым снежком глаз.

Если бы не нашел в подвале ручную гранату, припасенную кем-то для рыбной ловли путем глушения до несознательного состояния, то не получил бы нагоняй от мамы, когда положил взрывоопасную игрушку для сохранности под кровать.

Если бы учился на одни пятерки, то вырулил бы в круглые отличники.

Но «круглым» я не был, нагоняй от мамы получил и фингал прикрывал пятаком, чтобы скорей рассосался. Разумеется, не медяк, а синяк.

С тем и жили, песни пели. А наступил час похорон товарища Сталина, полагалось в качестве кандидата в пионеры проявить участие.

Каким образом?

Траурным.

Нет, не миною на лице, а маршем. Инструмент дома присутствовал — маленький аккордеон на сорок басов фирмы «Вельтмейстер», весь из себя перламутровый, голубого отлива, на пять регистров. А с исполнителем проблема. Понятно, и я умел бегать пальцами по клавиатуре, но только по нотной подсказке, а тут требовался слухач, чтобы не испортить торжественную обстановку, когда все стоят по стойке «смирно» и взволнованно взирают на небо, будто там вот-вот зачирикает душа «друга всех детей, вождя и отца народов».

В школе нам говорили, что души нет. Но мы не верили, потому что у каждого она была и нередко сосала под ложечкой, требуя от нас переживаний за всякие глупости.

За то, что насовали в чернильницы окрошку из карбида, и фиолетовая пена залила парты.

За то, что натаскали из школьного сарая в класс мокрые дрова, и они при растопке дымили со столь рьяной охотой, что нам устроили внеочередную переменку.

Словом, держа душу внутри себя без возможности взглянуть ей в глаза, мы готовы были стоять в траурном молчании сколько угодно времени, лишь бы один раз посмотреть, как она выглядит в натуре, когда улетает на тот свет. И такую возможность нам предоставили партия и правительство 9 марта 1953 года, отправляя товарища Сталина на побывку к Ленину в Мавзолей, а его душу к Богу, о котором нам, досрочно готовя в пионеры, говорили, что Его нет.

Получалось, в школе Его нет, а дома Он есть.

Оба мои дедушки — Фроим и Аврум, водившие меня в синагогу по еврейским праздникам, утверждали, что наши учителя ошибаются.

Кому верить?

Если верить дедушкам — опять «если»! — то пятерку не получишь и маму вызовут на собеседование с наводящим вопросом: «вы печетесь о правильном развитии вашего малолетнего сына, пуская его в сЫна-гогу?»