Бегство (Ветка Палестины - 3) - Григорий Свирский

Саша обратил внимание на грузного старика, который, "выныривая" из воды, каждый раз восклицал: - А гут бохер Шимон Перес! (Хороший парень Шимон Перес!). Присядет, выскочит до пояса, и опять: - А гут бохер Шимон Перес!

- Заметил патриота?.. У тебя глаз - ватерпас, - сказал Дов без улыбки. - Тут-то и есть наше главное несчастье... Старик из рабочей партии. Шишка на ровном месте. Славит своего босса Шимона Переса... Не слыхал о таком? Миллионщик и ...мессия израильского социлизма. Сорок лет о мире говорит. А так же о равенстве и братстве. Хоть бы шажок сделал. Я бы ему за шажок половину простил... О, нет, не псих этот ныряльщик. Черчилля так парламент встречал: "Что за парень этот Уинстон!" Традиция. Вроде судейского парика. Ныряльщик, видать, на пенсию уходить не хочет: вопит о верности своей партии даже в Мертвом море. Тут Саша болевая точка, скажу больше, историческое несчастье Израиля: наши взгляды, взгляды людей умеренных, ищущих замирения с арабами, выражает партия, заблокированная этими мертвяками. Да они бы и самому "гуд бохеру" салазки загнули, не спиши он, в свое время, киббуцным ротозеям миллиардные долги или, не дай Бог, отдай соседям прикарманенное... Я эту породу знаю. Нахлебался. В России их мертвецкий выбор сгорел без дыма. А здесь они еще пыжатся, хотя трещат по всем швам. Ежели вас, русских евреев, прилетит миллион-полтора, вы смоете их, как из пожарного брандспойта...

- Дов, - грустно сказал Саша. - Я в партийные вожди не гожусь. Ни-ни! Навоевался на три жизни вперед. Теперь поспать бы на песочке.

- А тебя никто за уши на баррикады и не тянет. Тут не вожди нужны, честные ребята, с упрямым ослиным характером, которых не купят, не стравят. А ты, судя по этим бумагам, такой осел, что прямо загляденье.

Тут только Саша обратил внимание на папку Дова, в которой, кроме сделанных на той неделе записей, были собраны статьи об их московской группе. Статьи противоречивые, но о Саше двух мнений не было: пострадал за всех.

- Лады! Начнем, - сказал Дов, когда они поудобнее уселись на теплом песке, в стороне от самодельной купальни.

- Дов! Давай, не будем все это ворошить! - Саша вздохнул.

- Что было, то сплыло.

- Хорошенькое дело! Лаврентий Берия автора книги о закавказских делах уничтожил, а себя объявил автором. Андропов вас, перестройщиков, в порошок растер, объявив перестройщиком самого себя. Большевистские ндравы! Убью и твое же присвою! Горбачев за кем начал след в след? За Андроповым, что ли, как он однажды обмолвился? Поиграли вожди в фальшивые картишки, будет! - Дов помолчал, сказал с досадой, что, судя по бумагам, профессии и Саши, и его дружка-сокамерника Шимука Петро нужны Израилю, как рыбке зонтик. Шимук оперный певец. В Израиле нет оперного театра. Саша - геолог. Уголь искал, уран. В Израиле нет ни угля, ни других полезных ископаемых. "Что с вами делать, дорогие узники Сиона?" - И засмеялся. - У вас одна дорога. В наше родимое правительство. Счастье, что оно пока об этом не догадывается!.. Ну, так! Прохлады, вижу, нам сегодня не дождаться. Пойду окунусь, а ты, Сашок, поразмышляй пока...

Саша лег на спину, подложив руки под голову. Глядя на белесое выгоревшее небо, задумался. Имена называть не будет, ясно. Тем более, самых рисковых ребят, которые прятали типографский шрифт. Кто знает, как там повернется, в России? Нет, одно можно. Андрюши Каплина*. Ему уже не повредишь...

Об Андрюше Каплине Саша решил рассказать все. И так, как было: в его роскошной посольской квартире на Кутузовском проспекте они и составляли свои прожекты переустройства России. Андрей первым сказал, что от болтовни и чтения самиздата надо двигаться дальше. Съездил в свою заколоченную мертвую вологодскую деревеньку, и понял, что не простит этого никому...

А начать было страшно: андроповская машина работала без сбоев. Шли то "шпионское дело" Щаранского*, то процессы Орлова*, Гинзбурга*; а затем и всю хельсинкскую группу под гусеницы. Идти следом?.. Когда решились, успели выпустить три номера журнала "Варианты", один попал на Запад, вызвал у итальянянских социалистов восторг. Андрюша Каплин, которого заложили свои же, в Лефортово молчал, как рыба, а лубянских допросов не вынес. Похоронили уже без Саши, которого "Столыпин" увозил к новой судьбе...

"Дов, конечно, клещем вопьется: кто предал? Имени не дождутся, скажу БК, и все. Не он один предал. Вся боевая пятерка... Пожалуй, можно кличку: Трегуб. Это ведь интересно Дову, а? Каков он, искренний социалист, за пять минут до краха социализма? Какова трегубовщина? Ведь за этим судьба русской интеллигенции, судьба эпохи".

Трегубовщина представлялась Саше в виде геологического разреза шахты "Центральная-бис", в штреках которой он обнаружил следы метана, и пытался закрыть шахту. Дирекция усилила вентиляцию, перепроверила, вроде нет опасности. Строптивого геолога Казака сперва жестоко избило высланное сюда, за сто первый километр от Москвы, ворье, "фуфаечники", которых хлебом не корми, дай избить "пиджачника." А когда предупреждение начальства не подействовало, Сашу заменили другим, покладистым, а самого вытолкнули с блестящей характеристикой в московскую аспирантуру. Туда и пришла весть: шахта "Центральная-бис" взорвалась, унеся десятки жизней... На шахте Саша изнемогал от грунтовых вод, в Москве от водянистых, не лишенных остроумия речей и статей Трегуба, который, примеряя себя к истории России, подшучивал, что он и Достоевский принадлежат к одному великое ордену теоретиков-эпилептиков.

Для своих неполных двадцати лет БК, и в самом деле, был образован ошеломляюще. Сколько раз и он, и Саша Казак бродили по морозной Москве, и он оценивал Сашины студенческие прозрения играючи, на бегу: 'Так, это "Закат Европы" Шпенглера. Тут проглядывает Авторханов. А это Бухарин, "Заметки экономиста..." И почти всегда угадывал, - профессор!

"Профессор? - с иронией думал Саша позднее, когда за ним запиралась дверь карцера. - Пустая порода, которую вывозят в отвал".

Общаться с безусым профессором было тяжело. Он работал лишь, как шутили все, "в режиме вещания".

Увы, вот так же, в режиме вещания, он и предал Сашу со всеми потрохами. Все остальные "раскаявшиеся" подпольные сочинители отвечали судье уклончиво, скупо, и тот был вынужден оглашать их показания на Лубянке, которые они сквозь зубы, - некуда деваться! - подтверждали. БК явился на суд отдохнувший, загорелый, видно, только что с Черного моря. Он, как раскаявшийся, тоже был лишь свидетелем, ему ничего не грозило; он приветствовал его, Сашу, одиноко сидевшего на скамье подсудимых, широким жестом руки, как старого друга, улыбнулся судье, рассказал о своих отношениях с подсудимым с такой степенью детализации, с такими подробностями, которые ни прокурор, ни суд знать, конечно, не могли, знал только он, "Трегуб". Теребя мальчишеский хохолок, он подтверждал прокурорские догадки вдохновенно. Чувствовалось, ему и на ум не приходило, что в его ситуации прилично изобразить некую стесненность, что ли, вынужденность показаний, которые гробят его товарища...

"Это как на "Центральной-бис"... Метан скопился на дне... души. Опаснее метана НРАВСТВЕННОЕ ХАНЖЕСТВО. Двойной моральный стандарт. В теории - Максим Горький: человек - это звучит гордо. А на деле? Кем он, ломовой геолог Саша Казак, был для него, Трегуба, идеолога из диссидентской элиты? Да обычным "технарем", лошадью на нижнем горизонте, для откачки воды... Привезти двухпудовый рюкзак со шрифтом из Петрозаводска, листовки закладывать в почтовые ящики, - Саша, кто же еще?

Во время последней встречи с жизнерадостным Трегубом шел снег, они стряхивали его со своих пальто. А снег не утихал, пальто были белыми... Саша только что разошелся с женой, хотел сказать об этом Трегубу, но увидел, что Саша Казак, как личность, идеолога не интересует совершенно. .Лошадь тянет накладывай доверху, попала в капкан - давай на живодерню. Профессиональный революционер!..

Может быть, все они такие, от Ленина до юного гения Бори Третуба, о котором останется в истории разве что четверостишие, которое гуляло по Москве: "О, эти гении! Мне они любы: Они одноглазы, двулики, Трегубы". "Стоп! - оборвал свои размышления Саша, уползая от раскаленного солнца под теневой уголок навеса. - Во-первых, эти стихи давние, кто-то, не сам ли Маяковский, посвятил их иному Трегубу, критику, который из Маяковского веревки вил... Боре пришлись впору... по нравственному сходству. Так же, как прилепили заодно и кликуху "Азеф".

А что мудрить? Парня раздавила Лубянка. Честолюбив был бешено, - и вдруг спутали ноги. Вот и изображал на суде неуязвимость правоверного марксиста. Лубянка и не таким рога обламывала. Ставить это БК в вину? Это не вина, а беда. Лишь так его Дову и подавать. Осторожно. Угробить можно и обмолвкой: Дов был на Западе, по политическим процессам и зекам, первоисточником, возле него и сейчас пасутся разные "советолухи", как он называл специалистов по Советскому Союзу.

Саша высмотрел в темно-зеленой воде красную резиновую шапочку Дова, подумал о том, что важно не забыть и о Вадим Яныче Альбрехте, рассказать о нем. Вот кто из горемык самый светлый! Его работу "Как вести себя на допросах?" Саша знал, как таблицу умножения. Сколько раз следователь взрывался исступленно: "Что?! Вопрос не по вашему делу?! Альбрехта изволили изучить?! " Альбрехт, конечно, выручил...а вот что говорить о маме? Захочет ли она, что б ее склоняли на все лады? Но, с другой стороны, почему бы Дову не знать... Ведь она прятала его записи, книги? Ее таскали на Лубянку? Пускай и маму встретят в Лоде, как его... В конце-концов, он маме обязан: не сошел с дистанции.