Новый курс. Разговоры с самим собой - Дмитрий Анатольевич Крымов

А она тоже не просто пай-девочка, она азартна и приходит играть с ним в опасные игры, например в войну, в его войну, в его воспоминания о войне. В его настоящие, страшные, не детские воспоминания. И если он не хочет, она вытаскивает их из него силой. Ждет неделю, как ребенок ждет обещанного мороженого, и приходит. Такая игра. Она порочна и игрива. Она венецианка и в злоязычии не уступает ему, они упиваются вдвоем, зло и безжалостно обсуждая всех посетителей ресторана и всех, кого увидят. И такая у них есть игра.

Ее тянет к нему, как к пороку, как к проводнику в другой, взрослый мир, она нашла его, как лазейку, как дыру в заборе. И в этом счастье свидания она беззастенчива. Она – венецианка. За ней вся история пороков и страстей этого города. Она для него тайна, тайна не только молодости и физической красоты, но сочетание этого с дьявольским азартом и артистизмом игрока, который пугает даже его, видавшего виды вояку. Она, захлебываясь, хочет деталей – войны, порока, всего на свете.

Они останавливают друг друга, раскрасневшиеся и разгоряченные, вспомнив, что они в кафе и кругом люди.

Их отношения – неприличные игры. В этом они доходят до края: «Дай твою руку… Потрогай в кармане камушки», – говорит он, а она уже сама залезла к нему в карман, и он мало что понимает. Как сказано про Лолиту Набокова – еще неизвестно, кто кого совратил. Он даже побаивается ее иногда. «Когда ты стала такой?» – спрашивает. А она заводится от этого, что все это на людях.

Игры, игры…

Итак:

1. Игра о войне:

«Нет, расскажи! И это! И это! Я сама! Нет, не так, а так!»

И замолкает, как дитя, когда ужасы.

Совместное переживание.

Окно во взрослый мир.

2. Игра в любовь:

Азарт. Завести его, властвовать.

Поженимся – не поженимся?

Пять или шесть детей?

«Обними покрепче… Нет! Еще крепче!»

Камни в карманах. «Дай потрогать!»

3. Игра в знание города:

«Чей это город? Мой! Нет, мой!» Взахлеб.

4. Игра в злоязычие:

Они упиваются, обсуждая тех, кого видят.

О лесбиянках, об уродах, о неталантливых…

5. Игра в осмотр у врача:

С врачом и одновременно с ней – о детях, о любви.

6. Игра: «Я сама дам тебе лекарство!»

7. Игра: обучение ругательствам.

8. Игра-танец.

9. И последняя игра, куда он ее не взял: игра в смерть.

О господи! Темочка та еще.

И все это под увеличительным стеклом.

Это девочка-мечта, девочка-мираж: то она венецианка, то медсестра, то утка. Это, вообще, предсмертное видение, она ему, недолюбившему в этой жизни, послана свыше – из той.

А потом он опять выскочит, схватит у уборщицы, протирающей лужи, швабру и станет по всем правилам заряжать, перезаряжать эту «винтовку», а потом стрелять по всем правилам. И утка начнет метаться в окне, а когда выстрел, она распластает крылья и влипнет в окно, и кровь потечет по стеклу. А потом вторая и третья.

А она потом будет отмывать эту кровь со стекла, как после приступа Высоцкого Марина Влади убирала сгустки его крови из рукомойника театральной гримерки.

А он придет сникший и опустошенный и сядет за стол. И опять ласковый, медленный разговор.

Приступы.

Это все не реальность, а его бред. По нарастающей. А может быть, все время идет дождь? На всей огромной сцене?

В общем, выходы за пределы этого «окошка», за пределы «увеличительного стекла», я думаю, мы найдем, важно быть уверенным, что внутри него внимание может держаться достаточно долго. Это центр идеи, без этого не нужно ничего. Надо попробовать на паре репетиций. И поговорить с Аней, чтобы она не выё…

Примечание

Спектакль 2016 года в нашей Лаборатории в театре «Школа драматического искусства» назывался «Последнее свидание в Венеции». Играли Александр Филиппенко, Мария Смольникова, Алина Ходжеванова, Кристина Пивнева, Максим Маминов и Ольга Надеждина. Художник – Александр Боровский.

Поздно каяться, но оттенок неудовлетворенности результатами нашей работы у меня остался. Хотя к увеличительному стеклу, которое мы купили в Германии и вставили в окно венецианского кафе, претензий никаких нет.

О-й. Поздняя любовь

Маша Смольникова говорит: «Давайте поставим Островского „Позднюю любовь“»?

Я прочитал. Сумасшедшая мысль: а может быть, поставить? И сыграть там ее дебильного брата, который в нее влюблен? Сделать это на курсе, со студентами…

Барменков – художник, Аня Кострикова – костюмы, а играть – Женя, Арина, Костя, Вероника, Маша + еще два парня.

Ни к театру, ни к чему отношения не имеет. Свобода!

Деньги достать.

Йо-хо-хо! Ха-ха-ха!

Вчитался. Гойя, бесы. Русский раек. Лебедкина появляется то мужчиной, то женщиной, купец тоже.

И отец в конце оказался женщиной! Все двоится. Черные клоуны. Чтобы выжить, надо уметь юлить и притворяться. А кто они на самом деле? Мужчины? Женщины? А неважно: все путаное, темное, опасное, не разберешь. Все не то, чем кажется, и это норма этого места.

Открытие Островского, взгляд на страну – эти клоуны за три рубля удавят, за сто – мать продадут.

Вот и завертели отца и дочь, обманули. Наперсточники.

«Игроки» – только не Гоголя, а Достоевского: от нищеты, от убогости. Не азарт игры, а просто жрать нечего. Воровская страна, стихи Бродского о том, как надо вести себя в подобных местах: не поворачивайся, когда тебя окликают, ходи в сером, а ложась спать, клади под кровать топор.

А она – одна, уродливая, с какими-то «брежневскими» бровями, с какой-то толстенной косой и ужасной дикцией, стоит одна и улыбается, как идиотка. Блаженная, стоит и улыбается посреди всего этого. Потому что она влюбилась, на нее села эта бабочка, которая и залетать-то сюда не должна.

Финал: отец оказывается женщиной и исчезает с женихом, они женятся и ускользают с деньгами. Афера! А она улыбается. Стоит и улыбается. Авантюрный роман в самом нижнем слое общества. Нелюди. Насмешка над всем, всем. Ничего святого, просто есть нечего.

И сделать очень резко: полутьма, сумерки, сидит уродка, ерзает, в себе. Выходит другая женщина, которую играет мужчина, держит кота за шиворот: «Вот Васька, и тот пришел, блядь. Погулял и пришел. А этот не пришел! Сидит где-то! Васька пришел – вот! Васька – и тот пришел! А этот – нет! Васька – и тот! Пришел!» (И так полчаса.)

Уродка: «А? Что? Пришел?»

Женщина: «Ой, не заметила вас… Извините! Вот Васька, говорю, пришел. Погулял, блядь, и пришел! Сучий потрох! Погулял… Погулял! И пришел. Сел на стул – я, говорит, дома! Мужские дела свои справил и пришел, гад! А? А этот? Сидит где-то и не приходит! Васька – и тот! Пришел!» (И опять монолог на полчаса. Тычет котом ей в лицо.)

Уродка мучается, но сидит. Ждет любимого. А эта, с котом, мать этого любимого, издевается над ней, сына достать не может, он сдачи даст, так она впилась в эту уродку.

Трезвые, страшные, о-о-очень прозаические отношения всех. Любовь на этом фоне выглядит уродством. Любовь не к месту. По-о-оздняя любовь. Любовь как болезнь. Причем придурковатая. Тут сифилис – понятно, любовь – нет.

Может быть, она все время сидит тут, никто уже не обращает внимания. Она уродка. Жизнь на коммунальной кухне, соседи, ругань, свои дела и делишки. Любовь не туда прилетела и не туда села, куда надо, а сюда – на нее. И любит-то какое-то ничтожество. Все кругом – ничтожества, и она ничтожество, только она любит. Ничтожество влюбилось!

Башмачкин хочет шинель! Людмила хочет любить! Все смеются и называют это другим словом – циничным и скабрезным. Фиалка в луже.

Начинаю работать с пьесой. Два пути. Можно сразу начать все переделывать; написать монолог, первый акт убрать, начать со второго, все зажать в тиски внешних резкостей и придуманных ходов. Потом их, насколько возможно, очеловечить и внутренне наполнить. Но вообще, строить свою пьесу, как я обычно это и делаю.

И второй путь: постараться не торопиться, не включать силовые приемы композиции и мизансцен, а разобраться в вязи текста, где главное, конечно, есть, но лежит оно в паутине слов и отношений, сплетенной старым пауком Островским.

Эта паутина – жизнь, вернее, из этого надо сделать жизнь, такую,