Мэрилин Монро - Анна Плантажене

В июне теперь уже Коновер уехал на Филиппины. И ему тоже захотелось сбежать на край света? Уверенности нет никакой. Случайно ли все люди, за которых цеплялась Норма Джин, один за другим от нее ускользали? Она такая вялая, нерешительная. Одновременно — целеустремленная и колеблющаяся. Она твердит, что хотела бы стать моделью, а еще лучше актрисой. Почему же она тогда не побежала в агентство, которое указал ей Коновер и с директрисой которого уже не раз о ней говорил? Чего она ждет? Ее словно что-то парализует. Или кто-то. Что-то или кто-то по-прежнему удерживает ее в куцей и пустой жизни Ван-Нейса, где ей до смерти скучно, но она как будто предпочитает эту скуку возможности перебраться в другой мир, принимая ее как искупление, как плату за свои детские грехи. Настолько велико ее чувство вины. Так глубоко она увязла в громоздком прошлом. Потом она рассказывала, что стала тогда проводить воскресенья на вокзале Ван-Нейса, чтобы раствориться в чужой жизни, мысленно войти в незнакомые семьи, на время одной улыбки стать приемной дочерью этих счастливых людей, выходивших из поездов или шумно в них усаживавшихся. Ей нравилось ощущать эту толпу, которая окружала ее, поглощала, ожидать невозможного возвращения кого-то. По воскресеньям Норма Джин Дагерти приходила на вокзал Ван-Нейса, чтобы пожить чужой жизнью и неизменно опоздать на поезда, уходящие в любом направлении.

А ведь должен же там быть поезд и для нее.

Летом 1945 года она, наконец, решилась. Война заканчивалась, что означало возвращение «к нормальной жизни». То есть для Нормы Джин — окончание ее работы на «Радиоплане», конец зарождающейся финансовой независимости, возобновление повседневной жизни с Джимом, который, возможно, рано или поздно все-таки вернется, с субботними вечерними праздношатаниями вдвоем по мрачным окрестным танцулькам. Во всяком случае — крест, поставленный окончательно и бесповоротно на ее самых амбициозных планах, тем более что отныне ей не приходилось рассчитывать на Коновера. Короче, крушение всех надежд. Ее собственных, надежд Глэдис и Грейс. Сколько ей пришлось копать, чтобы совершить побег? Потихонечку, небольшими кучками, маскируя по вечерам то, что удалось выкопать накануне, пугливо, виновато.

И вот однажды, несколько часов меняя наряды, очень мало уверенная в себе, тренируясь ходить, беззастенчиво вихляя задом, наводя марафет, причесываясь, репетируя реплики, которые ей, возможно, придется произнести во время собеседования, улыбаясь зеркалу, находя себя жалкой: «Здравствуйте, мисс Снайвли, как поживаете, мисс Снайвли, Дэвид Коновер много мне о вас рассказывал, мисс Снайвли, мы с ним вместе работали, это он мне посоветовал к вам обратиться, вообще-то я хочу стать моделью, на самом деле, мне очень нужно стать моделью, это мое единственное спасение, умоляю, мисс Снайвли, вытащите меня отсюда, помогите, ради всего святого…» Итак, однажды, чуть не передумав десятки раз и снова сказав на заводе, что она больна, Норма Джин под гневным и обвиняющим взглядом своей свекрови отправилась на встречу, которую наконец-то решилась назначить с директрисой агентства «Блу Бук». 2 августа 1945 года.

И там тоже все могло оборваться не начавшись. Мисс Снайвли профессионал. Хорошеньких девушек она видит беспрестанно. Сколько честолюбивых устремлений осеклось в ее кабинете в отеле «Амбассадор», сколько карьер не состоялось, сколько иллюзий разрушилось. Красивых ножек или пышной груди недостаточно.

Норма Джин выходит вперед. Мисс Снайвли редко видела столько неестественного сразу: утрированная, если не сказать нелепая, походка, крикливый макияж, чересчур завитые, тусклые волосы, толстоватый нос (с небольшой горбинкой), чересчур облегающее платье. Чрезмерно слащавый голосок, срывающийся, как у астматика. Просто балаган. К тому же бедняжка невысокого роста (у нее остался такой же рост, как в тринадцать лет), да в завершение всего она еще и заикается! Но чем больше мисс Снайвли разглядывала Норму Джин, которой из вежливости не дала сразу от ворот поворот, чтобы не тратить лишней минуты, тем более ее поражала невероятная плотская нежность, исходящая от девушки. А еще, пусть и неловкая, уверенность тех, кому нечего терять. И воля, железная воля, блестящая среди пепла. Чем больше мисс Снайвли смотрела на Норму Джин, тем больше проступал вокруг нее сияющий ореол, она становилась высокой, белой и воздушной, ее тело преображалось и превращалось в орудие нестерпимого удовольствия с превосходными, тугими грудями, пышными бедрами, видом не слишком святой недотроги. Хрупкий, но яркий свет. Редкий, а потому ценный камень.

Мисс Снайвли увидела перед собой самую подвижную, волнующую девушку, которую когда-либо встречала, чье изящество проступало постепенно, подобно звездной пыли, как неверное мерцание неона при нарушении контакта. Как же она раньше не разглядела? Директриса агентства «Блу Бук» — женщина решительная. После нескольких занятий, улучшения осанки, походки, подбора одежды девочка станет что надо, она даже сможет стать лакомым кусочком, как раз из-за этого мерцающего, помаргивающего блеска, который временами ее преображает. На фотографии это получится. Это будет бомба. Мисс Снайвли выплатила Норме Джин трехмесячный аванс в счет ее будущего заработка и предложила приступить к работе немедленно.

«Небольшой совет, — добавила она, когда девушка прощалась с ней вне себя от радости, со слезами счастья и улыбкой благодарности. — У вас будет безумный успех у фотографов, если вы перекрасите волосы. В блондинку. Я вам это гарантирую. Обесцветьте волосы, станьте блондинкой, и они все будут у ваших ног. Поверьте мне».

Нет, спасибо, пробормотала Норма Джин. Ей не хочется. У нее будет такой неестественный вид. Она сама себя не узнает.

Став блондинкой, она перестанет быть собой.

МОДЕЛЬ

Она пошла прямо на «Радиоплан» и уволилась. Потом объявила матери Джима, что она теперь поступила в крупное модельное агентство. И приступает к работе уже завтра. Этель Дагерти стала возражать, и она собрала чемоданы. Прошло то время, когда ее отправляли, точно посылку, из одного дома в другой. Теперь она больше никому не позволит помыкать собой. Отныне она будет решать сама. А следовательно, вернется к доброй Ане Лоуэр, нежной тете Ане, которая никогда ее не судила и всегда любила всем сердцем. Расклад теперь иной. Нервная сиротка стала взрослой. Попозировав, она возвращалась заботиться о старушке, ослабленной болезнью.

Она начала рассчитываться по долгам.

Месяцами Норма Джин работала без устали, принимая все предложения агентства: была регистраторшей, моделью, позировала в самых дурацких нарядах. Всегда пунктуальная, готовая к работе, она не пропустила ни одного курса усовершенствования — сосредоточенная, любознательная, настолько стремящаяся сделать хорошо, безупречно, что готова тридцать раз переделывать один и тот же кадр. Потом она бесконечно долго рассматривала каждый снимок, выискивая малейшие недостатки, безжалостная к самой себе. Очень скоро она стала любимицей фотографов. Настоящая профессионалка, говорили они. Ее сияющее лицо и пышные формы регулярно появлялись на обложках иллюстрированных журналов. Ее портфолио превратилось в толстый том, хотя она по-прежнему отказывалась перекраситься в блондинку. Осенью 1945 года Норма Джин вернула долг мисс Снайвли и заработала достаточно, чтобы оплатить жилье Ане Лоуэр. Она много тратила, в основном на туалеты и косметику, внимательная к своей внешности. Но не забывала и о другой цели, плотно засевшей в ее голове, о плане, который уже давно вызревал в ней и который она не упускала из виду: вытащить мать из сумасшедшего дома и поселить в хорошенькой квартирке с белой мебелью и пресловутым роялем из ее детства, который так ни разу и не пригодился. Тогда она уже ничего никому не будет должна.

В ноябре мисс Снайвли сообщила Норме Джин, что она говорила о ней с Андре де Динсом (Dienes), набирающим известность фотографом, который сотрудничает с журналом «Вог». Профессионал, хотя еще молодой, специализирующийся на моде, на женской красоте, находящийся в постоянном поиске новых моделей.

«Я думаю, вы ему понравитесь. Вот его визитка. Не тяните».

Норма Джин помчалась на встречу с фотографом венгерского происхождения. Это очень красивый мужчина тридцати двух лет, мускулистый, с вьющимися русыми волосами и веселым взглядом прожигателя жизни. Кожа светлая, как у рыжих. Освобожденный от воинской повинности во время войны, в 1945 году Андре де Дине вел жизнь, о которой всегда мечтал. Величайшие европейские столицы, красивейшие женщины мира и деньги, в которых никогда не было недостатка. В первый раз Норма Джин предстала перед ним розовой девочкой со шляпной коробкой. Свежим и аппетитным пирожным, которое нужно попробовать, не теряя ни минуты. Вьющиеся, даже курчавые темно-русые волосы, заплетенные в две косички по обе стороны лица, как у девочки. Хорошенькие скулы, невероятная, огромная, щедрая, детская улыбка. Немного толстоватый и широковатый нос, но это неважно. С такими синими глазами, полными надежды, чистым лбом, сияющей кожей, как это сразу почувствовал фотограф, ее можно было принять за роскошную крестьянку из Центральной Европы — живую, естественную, одновременно лукавую и застенчивую, с которой любой разумный мужчина мечтал бы завалиться на сеновал. И этот розовый облегающий свитер, так близко к телу, как будто его связали прямо на коже, и под которым де Дине уже видит груди совершенной формы, налитые, круглые. Ее изящные и бледные ноги.