Повести и рассказы. - Джек Кетчам

этом что-то настолько ироничное и бесконечно более извращенное, чем он когда-либо мечтал, — возможно, даже больше, чем он когда-либо хотел мечтать, — что приходилось удивляться. Все эти жуткие образы. Столько лет собирал их. Все эти годы искал, искал… что?

Смерть, разумеется.

Так и должно быть. Опыт насильственной смерти, в котором он был и наблюдателем и участником. Участником в том смысле, что он купил эту конкретную кассету, в некотором роде профинансировал ее. Позволил ей появиться на свет. Он и ему подобные.

Ладно, он делал это тысячу раз.

Но теперь это была та, кого он знал, та, которую он по-всякому трахал всю неделю до самого воскресенья, та, что должна серьезно пострадать, и нужно было об этом задуматься.

Возможно, что он откусил больше, чем смог проглотить.

Ему предстояло это выяснить. С лихвой.

Потому что Громила-3 снова наклонился вперед с камерой, приблизившись, в то время как Громила-2 положил секатор обратно в карман своих засаленных джинсов и схватил ее за обе руки — к сожалению, стоя перед ней, засранец — задрал их ей за голову и прижал запястья к кровати.

Ее попытки сопротивляться были слабыми, наркотик все еще действовал.

До тех пор, пока Громила-1 не наклонился с острым зазубренным ножом и не вырезал крест на ее левой груди, центр которого пришелся на середину соска. Кровь брызнула и потекла по ее боку, когда она кричала и вырывалась всерьез, адреналин взыграл и выбил из нее все успокоительное, так что Громила-3 вышел из-за камеры, схватил ее за ноги и держал их, пока Громила-1 резал правую грудь так же, как и левую.

А потом они стали резать ее все втроем.

Громила-2 обрабатывал секатором ее пальцы на руках и ногах, быстрым движением отхватывая суставы, которые разлетались по всей кровати, Громила-1 находил изобретательные способы расчленять живую плоть зазубренным ножом, а Громила-3 был вынужден держать ту часть тела, которой они занимались в данный момент.

А Говард смотрел, открыв рот и дрожа. Дергался, забыв о виски, прикованный к креслу.

В течение двадцати пяти минут.

До завершающего удара.

В этот момент он встал, крича.

Виски закапало на ковер.

— Блядь! Хуесосы ебучие!

Они решили снять конец фильма с близкого расстояния.

Наконец-то, — подумал Говард, — крупный план.

Он захихикал. Возбуждение, ужас и виски — все сразу. Экстремальный коктейль.

Боже мой, Грета, я буду смотреть, как ты умираешь.

На экране Громила-3 подбежал с подпрыгивающим брюхом к камере и потянул ее вперед, пока она не остановилась всего в трех футах от, в данный момент расплывчатых, залитых кровью простыней и сверкающего красного тела на кровати, которое все еще вдыхало и выдыхало и едва-едва пыталось шевелиться.

Громила-3 сфокусировал камеру.

И Говард понял две вещи одновременно.

Во-первых, это была не Грета.

И, во-вторых, это не убийство.

В данный момент он готов был убить всю эту шайку, отыскать их и изрубить на куски за то, что они заставили его пройти через это.

Не Грета. И не смерть.

Да, девушка была похожа, очень похожа, но все это время они почти не трогали ее лица, не считая порезов на щеках. Нос у нее был не тот, глаза немного не те, скулы слишком выдавались, и теперь, когда он думал об этом, теперь, когда чары рассеялись, он понял, что был глуп, когда решил, что это может быть Грета, потому что Грете было столько же лет, сколько и ему или чуть меньше, а этой девушке было едва больше двадцати — возраст, в котором Грета была тогда и осталась в его воображении.

Он чувствовал себя полным идиотом.

Будь он проклят, раз не узнал устройство из латекса.

Оно было хорошим. Очень хорошим. Достойным Тома Савини[11]. Вероятно, дорогостоящее и сделанное по последнему слову техники. Но неподвижная камера крупным планом — чертовски беспощадная штука, и можно было увидеть, где заканчивается живая плоть, а где начинаются спецэффекты, так четко, как будто на них были указатели.

Поэтому, когда нож вспорол ей живот и рука скользнула в то, что должно было быть грудью Греты, и вытащила то, что должно было быть бьющимся сердцем Греты, но не было ни сердцем Греты, ни чьим-либо еще, ни даже Гретой, Говард вскочил на ноги.

Ругающийся. Безумный. Подавленный и разочарованный до чертиков.

И опять обманутый.

* * *

Неделю спустя он подумал, что это все равно отличный фильм, отметил его и добавил в свою коллекцию.

Месяц спустя он увидел ее.

Действительно ее.

Она шла по Центральному парку в полуквартале от его квартиры, как раз когда он выходил, и смотрела прямо на него без малейшего признака узнавания, и он едва не налетел на швейцара в форме, вызывающего такси. Потому что Грета, которую он помнил, почти Грета из фильма, была, конечно, привлекательной женщиной, но эта Грета, эта более взрослая, изящная Грета с идеальными ногами и в шелковом пиджаке от Армани, была просто потрясающей.

Что, черт возьми, с ней случилось?

Он едва смог выговорить ее имя.

— Грета?

— Боже мой. Говард.

И ее улыбка — это все, что ему было нужно, чтобы пригласить ее на ужин.

Чудесным образом она согласилась.

За уткой с трюфельным соусом в ресторане "Cafe Luxemborg" в Верхнем Вест-Сайде он ничего не рассказал ей об очень странном фильме, который недавно посмотрел, а говорил обо всем, что касается инвестирования — о том, как приятно выигрывать по-крупному, когда сделаешь удачный выбор, и о том, как он приглушает свою ярость из-за случайных неизбежных поражений. Он рассказывал ей истории. О том, как в свое время нажился на "Apple" и "Nintendo" и бросил "Exxon" в нужный момент.

А чем она занималась все это время?

Ну, с кино у нее ничего не вышло. Об этом он и так догадался. Пару лет болталась по Лос-Анджелесу, а потом занялась недвижимостью. По ее словам, у нее были и другие интересы. И, судя по всему, дела у нее шли неплохо.

И нет, она не замужем.

И не помолвлена.

У нее даже не было парня. По крайней мере, такого, о котором можно было рассказать.

И он не мог не задаться вопросом, продолжает ли она заниматься в спальне такими же грубыми вещами, как в прежние времена. От одной мысли об этом у него потекли слюнки гораздо сильнее, чем от утки, а утка была очень хороша.

И, похоже, он собирался это выяснить.

Он чувствовал, что она все еще находила его привлекательным. Язык ее тела,