Избранное - Кира Алиевна Измайлова

С его приездом на базе наметилось некоторое оживление. Осатаневшие от скуки и — честно признаться! — безделья представители элиты восприняли появление нового лица с большим энтузиазмом. Правда, вскоре выяснилось, что новоприбывший никакими особенно интересными новостями поделиться не может, в хитросплетениях эосской политики разбирается достаточно слабо, пикантными сплетнями о сильных мира сего не интересуется вовсе, а любимейшая тема для разговора у него — новейшая модель военного риппера. Кроме того, новый сотрудник дневал и ночевал в ангарах, руководя выделенными ему людьми и распределяя по местам содержимое контейнеров. Словом, хотя Эрик Райан и был достаточно приятным Редом, восполнить своим коллегам недостаток общения и, тем более, развлечений, он не мог, к превеликому их сожалению.

Служащие же базы к появлению Эрика сперва отнеслись настороженно: кто его знает, этого нового элитника, что у него на уме? Однако вскоре личный состав заметно оживился: по меньшей мере, Эрик умел занять подчиненных делом. Да и технику на базу в самом деле пригнали знатную, а уж разбираться с новейшими приборами слежения так и вовсе было сплошным удовольствием (во всяком случае, для специалистов, простым солдатам хватало для счастья и могучих бронетранспортеров).

Начальство на трудовой порыв подчиненных смотрело, как казалось Эрику, с некоторым недоумением. Оно, начальство то есть, вообще к своим обязанностям относилось спустя рукава, да и не так много было этих обязанностей, сплошная рутина, с которой прекрасно справлялись и люди… Отправили на базу изначально мало к чему годных сотрудников или за несколько лет практически безвылазного сидения в пустыне они потеряли всякий интерес к работе, Эрик сказать не брался. Впрочем, этот вопрос его мало занимал — не мешали бы дело делать, и ладно. Случалось в его практике и такое: кое-кому заезжий специалист, норовящий поставить с ног на голову привычный уклад жизни на базах и распоряжающийся, будто он тут десять лет оттрубил, а не пару дней назад прибыл, откровенно не нравился. Открыто этого, понятно, не показывали, но, бывало, пытались ставить палки в колеса…

Эрик открыл дверь в свою квартиру — маленькую и тесную с точки зрения любого, кто живал в Танагуре; впрочем, Эрик привык к такому жилью, а вот в громадных эосских апартаментах, где можно было парады военной техники устраивать, чувствовал себя неуютно.

Все, как обычно: скинуть пропыленный комбинезон — фурнитур завтра заберет и вычистит, — принять душ… Фурнитуров было двое на всю базу: тут и впрямь царила спартанская простота. Эрик сперва и вовсе хотел отказаться от их услуг, но передумал — это выглядело бы довольно странно. Увидеть ничего лишнего фурнитур не увидит, комнату при желании обыщут и без помощи прислуги, а давать повод для подозрений из-за подобной ерунды Эрик не собирался, разве вот что не вызывал фурнитура помогать себе в душе. Еще не хватало…

Ужин Эрик пропустил — не хотелось тратить времени на посиделки с начальством, быстрее и проще перекусить вместе с подчиненными, прямо в ангаре: чудовищное нарушение субординации с точки зрения любого нормального представителя элиты, об этикете и говорить не приходится! Впрочем, в уставе о подобном не упоминалось и словом, на мнение начальства Эрику было, мягко говоря, начхать, а подчиненные не возражали против таких вольностей, хотя и косились поначалу с недоумением. Но люди, говорят, ко всему привыкают, поэтому поведение Эрика очень быстро начали воспринимать, как должное: ну, чудит командировочный, с кем не бывает!

Предупреждающе пискнул таймер: это не Танагура, здесь воду экономят, так что постоять под душем с полчасика никак не удастся, вода выключится автоматически. Людям такая роскошь вообще положена раз в неделю, в остальное время они обходятся всяческими химическими средствами личной гигиены. Проку от них, может, и больше, чем от простой воды, только вот усталость они не снимают. Хотя и это, наверно, просто иллюзия…

Эрик взглянул в зеркало, пригладил волосы: не слишком длинные, мокрые, они казались совсем темными. Зеркало дисциплинированно отражало молодого Реда с резковатыми чертами плебейски обветренного лица, выражение которого разобрать было достаточно сложно. Зеленовато-серые глаза, жесткая линия рта, сдвинутые брови — Эрик выглядел старше своих лет, и это было удачно, для него самого и для его дела.

Он перевел взгляд на руки, повернул запястья к свету. Нет, конечно, шрамов не заметно, их убирали очень тщательно, чтобы не осталось ни следа, ни даже намека на след… А вот глубокий белый шрам на подбородке виден прекрасно, Эрик оставил его на память. Это было второе его задание, и что-то пошло не так. Нет, он себя не выдал, его хорошо натаскали, но, кажется, его присутствие и без того достаточно сильно раздражало начальство той базы. А может, то была случайность… Так или иначе, он едва успел уклониться от падающего с изрядной высоты тяжеленного контейнера, но обрывком лопнувшего — якобы самопроизвольно! — стального троса его все-таки зацепило.

Эрик Райан — Эдвард Райт — Эрин Ритт — Энтони Райс усмехнулся своему отражению: странная штука — шрам на память, память о шрамах, которых больше нет… И еще шрамы на самой памяти, от которых так просто не отделаешься. Хотя он пытался, что греха таить…

Он тогда как раз пробовал жить так, будто ничего и не случалось, не было никакой военной базы, словно всегда он работал в одном из эосских департаментов, куда его пристроили по протекции старого знакомого, Мартина Янсона — еще одного воскресшего покойника. Только Мартин-то был живее всех живых, а вот Энтони… Никак ему не удавалось отделаться от ощущения, будто все встречные-поперечные всё о нем знают. Всё. И отводят глаза, и смотрят искоса, кто презрительно, кто злорадно, кто сочувственно, а кто — хуже всего! — с нескрываемой жалостью. И крайне слабым утешением служила новость о том, что все бывшее начальство Энтони отправилось под трибунал, а потом, почти в полном составе — в одну замечательную лабораторию в недрах Эоса, откуда никто из них не вышел (на этот раз Первый Консул забыл о своем обычном милосердии и приговор вынес на редкость суровый).

Работа — то, чем Энтони спасался, даже когда, казалось, не оставалось никакой надежды, — не помогала, работал он из рук вон плохо и был готов к тому,