К психопатологии театральной игры. О сценическом страхе - Григорий Дмитриевич Неткачев

Григорий Дмитриевич Неткачев

К психопатологии театральной игры.

О сценическом страхе

Страх есть болезнь, которую нужно лечить, и если храбрый человек может иногда ошибаться, то трус ошибается всегда.

Mocco. Страх.

Описываемый невроз, известный у немцев под именем Lampenfieber, у французов le trac, у нас в публике и среди артистов существует под названием „театральной лихорадки“. Чаще всего ему подвергаются новички, дебютанты, еще не успевшие привыкнуть к разнообразным условиям сложной театральной жизни и не усвоившие требований и правил сценического искусства. По своему происхождению и внешней форме выражения, „театральная лихорадка“ принадлежит к одному из видов того обыкновенного страха, который обнаруживается у людей почти при всяком первом публичном выступлении: будет ли это экзамен, лекция или речь оратора-, проповедника или спектакль, концерт и т. д. В таких случаях участвующие лица испытывают своеобразное, эмотивное возбуждение, которое по своему психологическому составу очень сложно. Кому неизвестна, например, так называемая „экзаменационная лихорадка“, свойственная, разумеется, наиболее впечатлительным лицам: является общее беспокойство, смущение, страх; мысль в разброде, различные опасения, сменяющиеся слабой надеждой; сердцебиение, попеременное побледнение и покраснение лица, холодный пот, трясение рук, не твердая память, скорая речь, беспорядочные жесты рук, и т.д.

Такое моторное и психическое возбуждение, испытываемое подобным образом также при всяком другом публичном выступлении, — считается нормальным в том случае, если оно уменьшается и ослабляется при последующий попытках выступления, пока наконец человек, обязанный по своей профессии быть на виду у всех и говорить перед публикой, не свыкнется с положением и не приобретет должного спокойствия и самообладания в таких случаях. Это настолько в порядке вещей, что мы нисколько не удивляемся, когда лица, стоящие на таких ответственных постах, как например полководец и военный врач во время войны или эпидемический врач — видящие перед собою сотни смертей, вырабатывают в себе, в своем характере, на основании закона привычки, стойкость и самообладание перед лицом, можно сказать, ежедневной опасности, угрожающей их собственному существованию.

Между тем описываемый здесь „сценический страх“ не есть только кратковременное простое, эмотивное возбуждение, преходящее переживание, но представляет форму стойкого и постоянного страха, готового проявляться ежеминутно у страдающего лица при малейшем поводе и намеке. Сценический страх представляет собою так называемый психоневроз, — страдание, возникшее сразу или постепенно под влиянием однократного или периодически повторявшегося душевного потрясения в форме страха и незаметно сросшегося с личностью больного в его манере восприятия, понимания, одностороннего воображения и поведения. Через некоторое время пережитый страх потом делается основной чертой личности и эта личность с тех пор начинает руководиться во всех своих суждениях, намерениях и поступках исключительно разнообразными бессознательными ощущениями и сознательными мотивами, порождаемыми страхом и робостью. В данном случае такой постоянный страх, ясно или неясно мотивированный, приобретает форму так называемой фобии, а группа представлений, ощущений и волевых импульсов, составляющая содержание фобии, делается навязчивым состоянием, часто и ярко выступающим на фоне сознания и самочувствия больного.

Артист, подверженный такой фобии, станет испытывать ее не только пред началом спектакля, в котором должен участвовать, но и задолго, за день, например, или неделю до своего выступления на сцену и в это время он переживает не мало картин и сцен ожидаемых своих возможных и невозможных ошибок и несчастий, и это все только в своем воображении. Продолжительность припадка сценического страха бывает различна 1—2 минуты и до нескольких часов и дней. Наиболее интенсивно такой психоневроз выступает у больного в ответственных ролях, накануне первого представления новой пьесы или в день собственного бенефиса1.

Под влиянием припадков страха деятельность актера, певца, в буквальном смысле отравляется и его профессия, служение святому искусству, делается невыносимым страданием и тяжким трудом. Предвидится только один исход — бросить навсегда свою карьеру, несмотря на любовь к ней и призвание, или же остается сделаться посредственностью, перейти на последние роли, смешавшись в толпе мелких исполнителей, статистов и других служащих. Подобный конец обыкновенно, и в большинстве случаев, наблюдается. Таким образом общество и театр теряют зачастую большое дарование, редкий талант, не подозревая совершенно о том, что своевременная медицинская помощь и целесообразное указание и советы могли бы предотвратить катастрофу.

Но, к сожалению, в публике и среди самих артистов сильно, повидимому, распространен взгляд (мне приходилось неоднократно беседовать на эту тему в разное время с различными лицами, имеющими высокое положение в сценическом мире), что подобное состояние, как боязнь сцены — естественное явление и на него не стоит даже обращать внимания, а не только что лечить, так как оно само проходит и ослабляется с течением времени и опыта. По словам одной из наших знаменитых примадонн, более или менее продолжительное аффективное возбужденное состояние актрисы во время и после игры тоже считается явлением обычным. Мало того, известное душевное волнение и беспокойство составляют будто бы черту талантливого артиста. Так и говорят во многих воспоминаниях и мемуарах сами актеры: „все великие, гениальные актеры — волновались“, и такой афоризм в театральном мире, кажется, сделался общим местом. Действительно, прямо указывают на таких первоклассных гениальных артистов как Тальма, Росси, Поссарт, Молчанов, Элеонора Дузе, Сара Бернар, современная нам М. И. Ермолова, — что и они „всегда“ волновались перед и во время спектакля. На это можно сказать следующее.

Нужно всегда помнить, что то возбуждение и волнение, которое охватывает великого артиста перед и во время игры — есть вполне нормальное неизбежное явление и представляет собою внешнее выражение вдохновения, сопровождаемое то сильным эмоциональным подъемом, то понижением духа в минуты совершающегося перед глазами публики процесса художественного творчества.

Далее, например, Росси мог волноваться не как артист, но и как честолюбец, ожидавший от Петербурга и Москвы не меньших лавров чем в Берлине, в Вене и Париже. В его биографии в одном месте говорится так: „успех мой — вопрос о моей славе. Чем более имя становится известным, тем более боишься его уронить“2. Те-же мотивы и даже может быть высшего порядка (идеально честное отношение к своему творчеству) могли существовать и у нашего знаменитого артиста Молчанова, когда и он боялся, играя перед „иной, чужой публикой“. Но говорить вообще, что „истинные гении и таланты, как бы велика и упрочена ни была их слава, всегда волнуются, а перед новой публикой волнение их возрастает“ — еще преждевременно, так как психология великих артистов мало известна и ждет своего работника.3

Не менее важно помнить и то, что и