ФИЗИКА И МУЗЫКА - Анфилов

Ведь это факт, что раболепное поклонение машине становится сейчас чуть ли не религией потерявших разум музыкальных кривляк Запада, которые сознательно стремятся изгнать из искусства чувство и мысль человека, назойливо твердят об этом, упиваются собственным творческим бессилием, добровольно лезут под пяту роботов. Это они кричали об уничтожении симфонического оркестра, когда родились электрические инструменты, потом возвещали о падении музыкальной культуры под напором магнитофонов, записывающих шумы, а сейчас мечтают переложить на машинные плечи и само композиторское искусство.

Рекорды оригинальничанья доходят до смехотворного, прямо-таки трогательного идиотизма.

Американец Джон Кейдж выдумал такой способ композиции: он дает концерты с помощью дюжины радиоприемников, настроенных на разные радиостанции и звучащих одновременно. Адская смесь музыкальных обрывков, дикторской речи, шума репортажей — это, по мнению Кейджа, как раз то, к чему шло тысячелетнее развитие музыкальной культуры.

А французский ультрамодернист Пьер Буле пропагандирует такую систему композиции: человек вдохновенно «сочиняет» лишь первые две ноты музыки, а все остальное «додумывает» машина, снабженная математическими формулами, причем такими, в которых гарантированно отсутствуют даже отдаленные намеки на музыкальный строй, гармонию, лад, ритм — на все, из чего складывается звуковая красота. Вот вам оборотная сторона медали — механизация, доведенная до абсурда.

Едва ли стоит удивляться тому, что мертвый музыкальный формализм получает милостивую поддержку от модничающих, пресыщенных богатеев. К услугам гробовщиков музыки радиостудии, концертные залы, солидные куши меценатских подачек. Их мнимое новаторство угодливо раздувает буржуазная критика. Умирающий мир волчьей вражды и наживы силится загубить, увлечь за собой в могилу и музыку и все искусство.

Но, как бы ни пыжился, ни важничал музыкальный формализм, как бы ни старался украсть чужую, не им созданную технику электроники и кибернетики, дни его сочтены. Недаром его никто не признает за искусство, недаром нынешние горе-модернисты злобно заявляют: «Публика — наш враг номер один». Все эти шарлатаны канут в Лету вместе с породившим их унылым скопищем стяжателей, ханжей и тоскующих одиночек.

Что же касается новой музыкальной техники, то в умных и добрых руках людей, которые любят жизнь, чувствуют современность, видят будущее, она станет опорой восхождения человека к беспредельной власти над прекрасным и безграничным миром звуков.

ВЧЕРА, СЕГОДНЯ, ЗАВТРА

Сегодня наша жизнь богаче, полнее музыкой, чем вчера. И это во многом заслуга новой техники. Завтра праздничное море звуков еще шире раскинется по стране. Человеческий разум, воплощенный в мудрые аппараты, щедро бросит в гущу народа то, что прежде принадлежало только знатным да богатым. В наши дома музыка войдет во всем своем величии, в неприкосновенной прелести неискаженного, естественного и по-новому обогащенного звучания. Залог этого — непрерывное развитие электроакустики, звукозаписи, радиовещания.

Пройдет немного лет, и неузнаваемо переменится старый, доживающий свой век облик концертных эстрад и музыкальных театров. В новых звуковых колизеях с любого места будет слышно изумительно. Электроакустика прекрасно преобразит привычные звучания, донесет до слушателей ныне неуловимое, тончайшее дыхание звуков.

Певцам не надо будет напрягать голос в стремлении «перекричать» оркестр. Высококачественное усиление, электрическая регулировка тембра вызовут к жизни совсем иное вокальное искусство — гораздо более тонкое и углубленное, чем нынешнее.

Исчезнут надоевшие всем оркестровые «ямы». Мы увидим наконец лица музыкантов, обращенные к слушателям. Вероятно, и дирижер повернется к зрителям. Оптика, телевизионная проекция покажут таинство музыкального исполнения во всей его интимнейшей связи с человеческим вдохновением.

Станет явью мечта Скрябина — сочетание музыки со светом. Как много надежд возлагал этот композитор на «подкрашивание» музыки световыми вспышками, бликами, заревами! По идее Скрябина (и некоторых его предшественников), слушатель музыки должен получать пищу не только для ушей, но и для глаз, которые на концертах бывают «безработными».

Скрябин написал световую партию для своей музыкальной поэмы «Прометей» и сам придумал аппарат для ее воспроизведения. Выглядел этот аппарат очень примитивно: разноцветные электрические лампочки (вроде тех, что служат для иллюминации), провода, выключатели. То была первая, робкая проба. И все же «светящийся Прометей» имел успех.

После Скрябина немало музыкантов и изобретателей развивало его идею. Родилась целая династия световых инструментов — вплоть до фисгармонии, каждая клавиша которой служила выключателем лампы определенного цвета. Научились обходиться и без цветных ламп — устраивали системы призм, с помощью которых проектировали на экраны самые разнообразные цветовые оттенки, смешивали их, молниеносно меняли.

Потом возникла новая мысль: автоматизировать световое сопровождение. Не писать световую партию, а заставить самое музыку готовить ее на особой машине.

Недавно трудами изобретателя Константина Леонтьева и профессора А. Я. Лернера в Институте автоматики и телемеханики была построена любопытная электроакустикою оптическая установка для «перевода» музыки в игру цветовых лучей — устройство, призванное наделить человека новым парадоксальным чувством, как бы умением «слушать глазами». Аппарат этот, чрезвычайно сложный, основанный на весьма тонких гипотезах о связи зрения и слуха, должен передавать «звуковую информацию» в мозг через зрение. Он «слушает» музыку микрофоном, мгновенно анализирует ее, на основе сделанного анализа готовит световое сопровождение и тут же воспроизводит его перед слушателями.

Светомузыкальная машина Леонтьева вызвала много споров среди музыкантов. Противников у нее оказалось больше, чем достаточно: слишком уж искусственным выглядело ее действие. Но нашлись и непреклонные сторонники — в частности, такой серьезный композитор, как Кара-Караев.

Быть может, настанет время, когда невиданные световые эффекты будут сопровождать выступления солистов, оркестров, хоров. В сочетании со звуком они создадут совершенно особое, прежде неизвестное эстетическое и эмоциональное воздействие* Быть может, симфонии звука и света дополнятся симфонией запахов. Такие опыты тоже ставились. (Но тут уж идея Леонтьева вряд ли подойдет: передавать «звуковую информацию» через обоняние — «слушать носом»! — едва ли удастся.)

Быть может, зал со слушателями будет даже двигаться. Еще в 30-х годах основоположник электромузыки Лев Сергеевич Термен исследовал влияние подъема и опускания пола концертного зала при различных музыкальных звуках. Иногда сила такого совместного воздействия звука и движения вызывала у слушателей незабываемое состояние, острое, упоительное, близкое к гипнозу. Похожий эффект Термен получал и в неподвижном зале, поднимая и опуская узорный орнамент, проектируемый на белые стены. Зрители, видевшие «поднимающуюся» стену, замирали. Им казалось, что они опускаются, падают вниз.

Даже осязание Термен пытался поставить на службу музыке. В поручнях кресел под ладонями слушателей двигались под музыку специальные ленты — то гладкие, то бархатистые, то шершавые. Весь человек, все его органы чувств могут быть затронуты искусством.

А инструменты! Сколько новинок появится в оркестре! Кружевные переходы тембров, необъятные аккорды, созвучия, составленные из ныне недоступных музыкальных интервалов, чистейшие мелодии, льющиеся в первозданных народных ладах. Звуки будут формироваться как наш голос — сложением высших обертонов. Это вольет в них чисто человеческую естественность, жизненность. Инструментальная музыка станет говорить, смеяться, плакать в прямом смысле этих слов.

Всемогущие и послушные человеческой воле музыкальные синтезаторы станут средством неведомой прежде творческой свободы композитора. На них можно будет не только сочинять музыку, но и выступать с богатейшими импровизациями. Даже современный аппарат такого рода — АНС, описанный нами, — приспосабливается сейчас для работы исполнителя. В будущем такие машины превратятся в универсальные музыкальные инструменты совершенно нового типа, инструменты, способные исполнить практически все, что потребует от них музыкант.

И управлять новыми инструментами исполнители будут не только руками да губами, как современные скрипачи, трубачи, пианисты, но и... взглядом и даже мыслью.

Это кажется неправдоподобным, но именно к таким поистине сказочным возможностям пробиваются упорные изобретатели. Еще тридцать лет назад Термен регулировал тембр звучания терменвокса, меняя направление своего взгляда. Перед исполнителем стояла горизонтальная планка с объективами, за которыми находились фотоэлементы, включающие тот или иной тембр. Срабатывала эта удивительная телемеханика лишь тогда, когда на фотоэлемент проектировалось изображение границы между белком и радужной оболочкой глаза исполнителя. Переводя взгляд с одного объектива на другой, музыкант вводил в «рабочий режим» то тот, то другой фотоэлемент и заставлял звучать инструмент то гулко и сочно, то остро и звонко.