Главный детский доктор. Г. Н. Сперанскому посвящается… - Алексей Овчинников

В нашем доме жил профессор консерватории Генрих Густавович Нейгауз. Его супруга Милица Сергеевна нередко приходила к Елизавете Петровне поговорить. Вскоре после войны брат бабушки В. П. Филатов прислал письмо, в котором просил познакомить с Нейгаузом никому тогда не известного молодого пианиста Святослава Рихтера. Вскоре приехал и сам Слава, высокий, худущий, очень стеснительный и немного странноватый молодой человек. Бабушка была к нему очень приветлива и попросила Нейгауза прослушать Рихтера. Какое-то время, как мне помнится, Слава даже жил у нас, во всяком случае, не раз играл на рояле, стоявшем в маминой комнате. Значительно позже Святослав Рихтер, уже концертирующий пианист, навещал моих бабушку и деда на Рижском взморье во время их отдыха. Похожая история повторилась несколько лет спустя, когда по рекомендации В. П. Филатова из Одессы приехал певец Артур Айдинян. Он был эмигрантом и вернулся в Советский Союз из Турции, где подвергался репрессиям. Что-то случилось у него с глазами, и он попал к Филатову на лечение. Бабушка тоже принимала в нём живое участие, а Айдинян пел у нас в квартире, но о дальнейшей его судьбе мне мало что известно.

Чтобы быть справедливым, к знаменитостям, населявшим «чкаловский» дом, надо отнести и скрипача Давида Ойстраха и художника К. Ф. Юона. Их памятные доски теперь висят на фасаде дома, выходящего на улицу Земляной Вал. Но с ними никто из Сперанских близко не был знаком.

Нередко в квартиру Сперанских приходил Ираклий Андроников с супругой Вивой. Я хорошо помню, как Ираклий Луарсабович, сидя за круглым столом в нашей небольшой столовой, читал для нас свои великолепные произведения. Особенно запомнились мне в его исполнении воспоминания о начале работы в Ленинградской филармонии с И. И. Соллертинским и рассказ Остужева о горле Шаляпина. С тех пор я много раз видел выступления Андроникова по телевидению, но первые детские впечатления наиболее сильные. Как сейчас вижу перед собой незабываемое лицо Ираклия Луарсабовича, говорящего голосом Шаляпина Остужеву: «Так уж и быть, посмотри!» Раскрыл рот: «Аххаааа…». И далее словами Остужева: «Вы не знаете, что я увидел: не горло, а кратер!!! не нёбо, а купол!!! Он уходит под самые глаза!.. И во всей глотке ни одной лишней детали!..» Это были удивительные, завораживающие рассказы большого артиста и писателя. Дед часто лечил и консультировал обеих дочерей Андрониковых – старшую, Манану, ставшую известным искусствоведом и кинокритиком, и младшую, Катю, Эку, успешно окончившую балетное училище и много лет проработавшую в труппе Большого театра. После награждения Георгия Несторовича золотой звездой Героя Социалистического Труда среди множества поздравительных писем и телеграмм выделяется письмо от семьи Андрониковых, которое заслуживает того, чтобы быть опубликованным.

«Дорогой Георгий Несторович, в первый день мы даже не посмели отрывать Вас от поздравлений, которые шли к Вам со всех концов. Но всему есть предел – в том числе ожиданию в очереди на поздравление. Тем более, что мы никогда не выясним, кто последний. Толстой не мог молчать один, а нас пятеро. Мы – коллектив. И в этом наша сила. Позвольте нашему семейному квинтету исполнить несколько слов – как Вам известно, первые голоса у нас Вива и Манана, вторые – Экочка, третьи голоса – басы – мы с Элевтером. Наше поздравление идёт от сердца. Но обещаем все же соблюдать и регламент.

Мы восхищаемся Вами – так же, как все, кто о Вас слышит.

Мы очарованы Вами – так же, как каждый счастливец, которому довелось когда-либо видеть Вас.

Мы гордимся Вами – как все те, кто знаком с Вами, кто кланяется Вам и знает, что Вы их заметили и улыбнетесь им.

Мы гордимся тем, что на две пятых являемся Вашими пациентами и на себе испытали частичку того, что увенчано сегодня маленькой золотой звездочкой.

Наконец, мы можем похвастаться тем, что принадлежим к числу Ваших личных знакомых.

И вот, зная Вас, как знают Вас знакомые и незнакомые, как знают Вас больные и здоровые, как знают Вас дети и родители – мы хотим пожелать всем на свете врачам быть такими же, как Вы, Георгий Несторович! И всем на свете людям пожелать, чтобы они были, как Вы, Георгий Несторович! И всем детям! И всем родителям! Вы даже не знаете по-настоящему, какой Вы. Единственное в Вашей жизни и непоправимое упущение, Георгий Несторович, что среди Ваших знакомых нет Георгия Несторовича Сперанского, и Вы не знаете, как хорошо и важно сознавать, что есть такой человек, ощущать его расположение, внимание, видеть Вашу чудесную улыбку, быть под Вашей защитой. И сегодня, поздравляя Вас, наш дорогой и прелестный Георгий Несторович, присоединяем наши пять голосов к хору всех родителей, всех детей, всех врачей, всей Москвы, всей страны.

Просим передать наш, полный любви, привет Елизавете Петровне и всем Вашим.

Моя первая учительница английского языка Елена Александровна жила в соседнем с нашим подъезде. Она была дочерью известного армянского композитора А. А. Спендиарова и женой генерал-майора В. М. Мясищева, авиаконструктора самолётов-бомбардировщиков. Она часто бывала у Елизаветы Петровны, с которой любила обсуждать современные новости и слушать рассказы бабушки о прошлых днях. Мы с Толей Крыловым приходили заниматься к Елене Александровне домой, и я не раз встречал там Владимира Михайловича. Он был высоким, сухощавым человеком с довольно красивым лицом. В нем была половина польской крови, и он даже говорил, как мне помнится, чуть-чуть с акцентом. Разговаривал он очень тихо и вежливо. Даже меня, мальчишку, называл на Вы. Мне кажется, что он был весьма сдержанным и сухим человеком. Мне трудно представить, чтобы он на кого-нибудь мог повысить голос или употребить нецензурное выражение. В отличие от мужа Елена Александровна была довольно эмоциональной женщиной – сказывалась армянская кровь.

Отдельного упоминания заслуживает дочь Мясищевых Маша. Она была года на четыре-пять старше меня. Я помню её худенькой, слегка сутулившейся девушкой с очень миловидным лицом и живыми черными глазами. Маша, или Машка, как звали её во дворе, была, как говорится, «бой-девка». У неё в характере было много мужских черт, она предпочитала ходить в брюках, была резкой, на всё имела своё мнение, классно умела ругаться, не хуже парней во дворе. Одно лето моя бабушка пригласила Машу провести некоторое время у нас на даче. Маша была заводилой всяческих шалостей и пользовалась большим авторитетом у всей молодежи, живущей у Сперанских и приходящей к ним в гости. Маша была поклонницей моей бабушки и искренне верила в чудодейственную силу её левой руки, пожать которую она неизменно приходила перед каждым экзаменом в школе и в институте.

Кроме Чкалова в нашем доме жил и ещё один знаменитый летчик, герой трансполярного перелёта в Америку 1937 года, генерал-лейтенант Сергей Алексеевич Данилин. С его женой Варварой Павловной и сыном Алешей я был очень хорошо знаком, так как учился с Алешей в одном классе и даже одно время сидел с ним за одной партой. Мы называли друг друга «братцами» и редкий вечер не перезванивались насчёт домашних заданий. Каждый год мы ходили друг к другу на дни рождений, а в 8 или 9 классе мы стали собираться у Данилиных учиться танцам. У Алешиного отца были очень редкие в те годы пластинки Петра Лещенко и Вертинского, которые он привез из Америки. Их не разрешалось выносить из дома, и мы, несколько мальчишек (девочек у нас в приятельницах тогда ещё не было, учились мы раздельно), разучивали танго и фокстроты у них на квартире, как говорится, «шерочка с машерочкой».

Другим моим приятелем был Костя Страментов, который жил в нашем подъезде над нами. Его отец, Константин Евгеньевич, был профессором Московского инженерно-строительного института (МИСИ), а мать Ирина была очень красивой женщиной, но с какой-то холодной, европейской красотой. Ещё у Кости была младшая сестра Машенька, на которую в детстве мы внимания не обращали, но которая выросла в восхитительную девушку. Костя в детстве увлекался всяческим оружием, и у него было несколько трофейных офицерских кортиков и пистолетов. Он привез их из Киева, где в последние годы войны работал его отец. С Костей связана неприятная история, случившаяся во время его пребывания у нас на даче в Деденеве. Мне было в то время лет тринадцать или четырнадцать. Костя был на год старше. Я увлекался охотой, и у меня был дробовик 32-го калибра, переделанный из воинской «берданки» с затвором, как у трехлинейной винтовки. Костя, конечно, не выпускал это ружьё из рук. Однажды мы сидели с ним друг напротив друга в маленькой комнате дачи, в которой мы с ним жили. Костя держал ружье на коленях и крутил затвор. Случайно он нажал на курок, и ружьё, оказавшееся заряженным, выстрелило. Заряд крупной дроби пролетел мимо моего живота и сделал глубокую дыру в бревенчатой стене дома в полуметре от меня. Дед выскочил из соседней комнаты, где он пил чай, мертвенно бледный, с трясущимися руками и, увидав, что мы оба живы, начал страшно кричать на Костю: «Вон из моего дома! Что бы ноги твоей здесь не было!» и т. д., и т. п. Пришлось Косте срочно уезжать в Москву.