Хождение в Москву - Лев Колодный

Задолго до этого предложения московское купечество собиралось водрузить на площади шестиметровый резной крест с образами Христа, ада и рая.

Но все эти проекты остались на бумаге. А реально любимец императора Константин Тон возвел над Боровицким холмом Большой Кремлевский дворец. Его фасад не походил на постройки предыдущих царствований. По рисунку Тона сделали перекрытия, лестницы и постамент курантов, занимающих несколько ярусов Спасской башни. Со всех ее сторон появились новые циферблаты, те самые, которые каждый день предстают на экранах телевизоров.

Если бы на башнях Исторического музея сияли золотом кресты, а не орлы, то могло бы показаться, что напротив Василия Блаженного стоит похожий на него храм. Сходство не случайное, а заданное. Ученая комиссия поручила спроектировать непременно здание, напоминающее образы древней Москвы, какой она была до Петра.

В этом заключается парадокс, потому что именно в честь Петра прошла в городе грандиозная выставка, которая привела к появлению на Красной площади сооружения ХIХ века в том духе, который этот царь не принимал.

Выставками в наши дни никого не удивишь. Но та, что была устроена по случаю 200-летия со дня рождения преобразователя России в 1872 году, размахом превосходила современные. Называлась она Политехнической. Но, в сущности, являлась национальной выставкой достижений государства. Она раскинулась на Ивановской площади Кремля, Кремлевской набережной, в Александровском саду. Туда свезли новые паровозы, речные пароходы, заводские машины, приборы. Технические процессы демонстрировали действующие модели, макеты, схемы, чертежи. Из Санкт-Петербурга доставили с почестями ботик Петра – «дедушку русского флота», для него построили пристань на Москва-реке. Техникой не ограничились – собрали реликвии археологии, истории древней и современной, в том числе связанные с обороной Севастополя. Художникам заказали картины, Чайковскому – кантату по случаю открытия выставки. От Смоленского, ныне Белорусского, вокзала по Тверской улице протянули рельсы конки к воротам выставки. Экспонаты демонстрировали под открытым небом и крышей Манежа, а также в 88 двухэтажных павильонах, напоминающих палаты и терема. Организаторы выставки, ученые, профессора Московского университета намеревались таким путем собрать экспонаты будущего Музея прикладных знаний. Что и произошло. Музей появился и носит с тех пор название выставки, его породившей, – Политехнический.

Независимо от воли устроителей тогда же, в 1872 году, из экспонатов Севастопольского отдела возник еще один национальный музей – Исторический. В павильоне отдела представлялись бюсты героев, картины сражений и быта защитников города, шинель убитого адмирала Корнилова и другие памятные вещи. Возглавляли павильон военные. Ими были генерал-адъютант Александр Алексеевич Зеленой и «состоящий по гвардейской артиллерии» полковник Николай Ильич Чепелевский. Последний написал на имя цесаревича, будущего императора Александра III, ходатайство с просьбой создать в Москве музей, «куда явился бы историк за справкой, романист, декоратор театра, артист за нужными ему красками, куда бы мог прийти необразованный человек, чтобы узнать, что не со вчерашнего дня началась разумная история в нашем отечестве». Это ходатайство поддержал докладной запиской генерал. Ответ из Санкт-Петербурга гласил: «Государь разрешил это дело».

Кто эти энтузиасты, Зеленой и Чепелевский? При входе в Исторический музей их барельефов и имен на мраморных досках нет, хотя они того достойны. Историки отцами-основателями не считают военных. Биографии полковника в доступных источниках я не нашел. Генерал помянут в энциклопедии Брокгауза и Ефрона. Будучи моряком, он совершил в молодости кругосветное путешествие, что считалось тогда поступком. Со своим полком последним оставил Севастополь. Занимал десять лет пост министра государственных имуществ. Вместе с полковником организовал и руководил Севастопольским отделом и был назначен после закрытия выставки председателем «Управления Русского национального Музея имени Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича». Товарищами, то есть заместителями его, назначили полковника Чепелевского и графа Алексея Сергеевича Уварова. Этот потомственный аристократ и, как утверждают, «основатель русской археологии» заполнил Севастопольский павильон находками из курганов Крыма, которые без устали раскапывал.

Барельеф графа появился после недавней реконструкции у врат музея. Заслужил он, конечно, памятника на площади Москвы. Его отец, президент Российской академии и министр народного просвещения знаменит формулой национальной идеи, подобно которой в наше время никто сочинить не в силах. Граф Уваров выразил ее тремя словами: «Православие, самодержавие и народность». Такой вот, как теперь выражаются, слоган. Сын его, филолог по образованию, увлекся археологией, придал ей государственное значение, как после него это сделали в Израиле. Граф жил постоянно в Москве, в особняке в Леонтьевском переулке, 18, где заседало Московское археологическое общество, которое он основал и которым много лет руководил. По его идее установили памятник первопечатнику Ивану Федорову в Москве.

Триумвират в составе генерала, полковника и графа распался спустя пять лет. Уваров подал в отставку, не желая подчиняться военным. После смерти генерала на передний план снова выдвинулся граф, который и довел в ранге «товарища председателя» начатое совместно дело до логического конца – открытия первых одиннадцати залов Исторического музея. Так он стал называться, перейдя в ведение казны и получив имя императора Александра III.

Построили музей из красного кирпича, как стены Кремля. Триста каменщиков с подручными выложили его мощные стены там, где прежде маячили башни Земского приказа. Древние стены послужили аптеке, петровскому ресторану «австерии» и основанному здесь Московскому университету. «Жертвой, просвещенным вандализмом» назвал знаток старой Москвы, художник Виктор Васнецов Земский приказ, который Городская дума сломала, чтобы соорудить национальный дом России. Всеобщее желание дать ему самое лучшее место привело к тому, что на Красной площади появился Исторический музей.

Построили его по рисунку художника. Я не оговорился. В приветствии по случаю 125-летия музея президента Ельцина сказано: «Специально для музея по проекту архитектора В. О. Шервуда было построено прекрасное здание, само ставшее памятником эпохи и одним из символов России». Архитектором автор проекта музея не был. Владимир Иосифович, он же Осипович, Шервуд окончил Московское училище живописи, ваяния и зодчества со званием «свободного художника по классу пейзажа», позднее стал академиком по разряду портретной живописи. По его рисунку построена часовня в память героев Плевны, памятник Пирогову в Москве.

Не имея права выступать практическим архитектором, художник выполнил конкурсное задание и победил вместе с тридцатилетним инженером Анатолием Семеновым, строившим Севастопольский отдел. Семенов выступил в качестве главного инженера. На месте двухэтажного приказа появилось четырехэтажное колоссальное сооружение, включавшее глубокий подвал и цокольный этаж. Сорок семь залов раскинулись на двух высоких экспозиционных этажах. Пройдя по их анфиладе, понимаешь: Москва при царях получила первоклассный музей, равный крупнейшим музеям Лондона и Берлина. Столь же поразителен его стиль.

Во второй половине ХIХ века древний Рим не вдохновлял больше Москву, как прежде. Искру вдохновения высекали из камней Второго Рима, Константинополя, и белокаменной Москвы. В итоге этих усилий Красная площадь, застроенная после пожара 1812 года зданиями с колоннадами и портиками, сбросила с себя античную тогу и обрядилась в боярский кафтан. Классика вышла из моды, утратила привлекательность, поддержку императора и мыслителей России. Идеал московские историки видели в храмах и палатах допетровской Руси. Но единства во взглядах на будущий музей между ними не было. Граф Уваров возносил постройки раннего Средневековья, Владимиро-Суздальской Руси. Другой авторитет, Иван Забелин, исследователь Москвы, видел вершину русской архитектуры в зодчестве ХV—ХVI веков, храме Василия Блаженного.

Реалистический портрет историка, написанный Шервудом, выставлен в музее. На нем он такой, как в жизни, можно сказать, точная копия. Но детали построек ХVI века прилагать к фасаду «в точной их копии», как настаивал ученый, художник не стал. «Не думайте, Иван Егорович, – писал Шервуд, – что я уже не пробовал делать по вашему указанию… Выходят милой архитектуры дома, годные богатому барину и по большей мере думы губернского города. Но памятника, где должна была выразиться вся Россия, сделать на этих основаниях нельзя…»

Не сошелся во взглядах художник с историками, особенно когда начал заниматься залами. Уваров во главу угла ставил археологические находки, Забелин – предметы старины, быта народа. Экспозицию по их программе Шервуд считал «складом вещей» и стремился, чтобы залы музея служили «наглядною историей», выраженной средствами искусства. Так создают первоклассные музеи сегодня. Художник опередил время на полтора века. Расхождение во взглядах кончилось трагедией Шервуда. От дальнейшего проектирования его отстранили. Разноцветными изразцами фасад по его проекту не облицевали. Поэтому с первого взгляда кажется, что красные кирпичные стены не оштукатурены.