Праведник мира. История о тихом подвиге Второй мировой - Карло Греппи

Первая открытка, датированная 20 августа, отправилась в путь на следующий день. Лоренцо от имени Примо писал его подруге, что чувствует себя хорошо, что не болеет («здоровье отличное, в хорошую погоду чувствую себя даже лучше»), что растет его знание немецкого и что это «большой плюс для работы». Так, заметила Энджер, дома поняли, что он работает[740]. Напоследок адресант успокаивал родных, сообщая, что письма порой идут месяцами: «Не беспокойся обо мне, постарайся рассказать все ваши новости и имей, как и я, много смелости и надежды. Обнимаю крепко и всегда помню о тебе. Твой Лоренцо»[741].

Матери и Анне Марии, сестре Примо — еврейкам — приходилось скрываться. Получив весточку, торжествующая Бьянка прибежала в их убежище: «У меня потрясающая новость! Смотрите, что у меня!»[742] В мемуарах, вышедших в 2009 году, Гвидетти Серра немного перепутала даты — написала, что это произошло месяцем раньше. Но тогда пришло первое послание, переданное семье Адой Делла Торре, кузиной Примо. В интервью Томсону в 1993 году она рассказала, что происходило между 21 августа и сентябрем 1944 года.

Ответ Леви матери, записанный неопытной рукой Лоренцо Перроне и отправленный Бьянке Гвидетти Серра, прошел цензуру Аушвица 21 августа. Бьянка получила открытку шесть недель спустя (в середине сентября 1944 года) и передала ее матери Леви в Турине: «Я никогда не забуду выражение лица Эстер, когда она поняла, что Примо, возможно, все еще жив». Но после первого восторга Эстер заметила, что открытка отправлена полтора месяца назад, а за это время могло произойти что угодно. Эстер мучилась от беспокойства за своего первенца; ей предстояло увидеть Примо лишь еще через 13 месяцев[743].

Они встретились во многом благодаря «редчайшей удаче»[744] — возможности поддерживать связь. «Мы, выжившие, составляем меньшинство, совсем ничтожную часть. Мы — это те, кто благодаря привилегированному положению, умению приспосабливаться или везению не достиг дна», — так в «Канувших и спасенных» Леви резюмировал причины, которые позволили кому-то выбраться из ада[745], [746].

Через несколько страниц, в главе «Коммуникация», он написал, что заключенные страдали в изоляция от мира и в целом «отсутствия и недостатка»[747] общения и что «безразличие к своей обособленности, равнодушие, отношение к исчезновению слова как к должному было фатальным симптомом, свидетельствующим о приближении окончательной апатии»[748], [749].

Вклад Лоренцо в контакт с «потерянным навсегда миром»[750] был таким же решающим, как и литры — сотни литров — супа для Примо и Альберто: «Каждый выживший и вернувшийся из лагеря — скорее исключение, чем правило; хотя мы сами, надеясь освободиться от преследующего нас прошлого, стараемся забыть о нем»[751], [752]. Выживали «самые сильные, самые хитрые и самые удачливые», писал он в «Если не сейчас, то когда?»[753]. Основными факторами для этого были упорство, ловкость и удача. Для Примо воплощением последней оказался Лоренцо[754].

Вопрос, отчего он это сделал однажды и почему потом продолжал помогать, остается без ответа. Думаю, здесь уместно привести слова дона Лента, сказанные Томсону много лет назад, — это прямое и наиболее вероятное объяснение: «Во времена Лоренцо каменщики и рыбаки Фоссано объединялись, чтобы помогать самым слабым»[755]. Возможно, в этом — ядро истории Лоренцо, спасшего Примо, кульминация попытки пересмотреть его жизнь и поступки, угадать его мысли.

Аушвиц и его окраины ужасают, но одновременно и дарят нам веру в людей. За нее можно было ухватиться тогда, можно и сейчас. Зло не заражало всякого и повсюду; там, в преисподней, были и те, кто (по словам Леви) имел «достаточно понимания, сочувствия, терпения и смелости», чтобы противостоять мерзости[756]. Среди всеобщей серости всегда что-то проблескивало и можно было найти «второй конец нити»: «человека-друга»[757]. С большой вероятностью там были и другие — сотни? — мужчин и женщин, подобных Лоренцо. Их имена погребены в архивах среди миллионов других.

5

По всей нацистской Европе гильотинировали[758] сотни «свободных» и «вольнонаемных» работников — за то, что они пытались «организоваться»[759]. Braccia — иностранные рабочие, вывезенные из Италии для работы на военную машину Германии — десятками бежали из Хайдебрека и Блехаммера[760], намного меньше — из Моновица[761]. Все они рисковали как минимум оказаться за колючей проволокой — среди будущих «канувших» и единиц спасенных. Лоренцо же подвергал себя огромной опасности, продолжая доставлять литры супа и отправлять открытки.

Примо и Альберто обсуждали свою внезапную удачу: «Так, переступая через лужи, мы идем по грязи под темным небом и разговариваем. Разговариваем и идем. У меня в руках два пустых котелка, у Альберто полная menazka, но, как говорится, своя ноша не тянет»[762].

Мы обсуждаем новые планы: нам нужна вторая menazka, на обмен, чтобы не два раза ходить в дальний конец стройки, где работает сейчас Лоренцо, а один. Мы говорим о Лоренцо, думаем, как его отблагодарить. Конечно, потом, если вернемся, мы обязательно сделаем для него все, что будет в наших силах, но какой толк загадывать вперед? Вряд ли мы вернемся, это и ему, и нам ясно, поэтому если делать что-то, то сейчас, не откладывая на потом[763], [764].

Не думаю, что Примо и Альберто когда-либо пытались обсудить с Лоренцо план побега. В любом случае сбежать из Моновица было практически нереально, хотя некоторым это удавалось. Например, британский солдат Чарльз Кауард поспособствовал сотням заключенных, использовав хитрую стратегию, о которой 8 ноября 2020 года рассказал Яд Вашем.

Солдат «брал шоколад и сигареты у своих товарищей по заключению и менял их у охранников на мертвецов, которым потом подкладывал документы живых евреев, и таким образом помогал им бежать»[765]. Но Кауард был в привилегированном положении: военнопленные имели возможность получать посылки от Красного Креста[766], могли жаловаться (и немцы иногда даже извинялись)[767] и рассчитывать на поддержку «команды» — на сеть, о которой мы говорили.

Помимо Каурда, был еще один «подтвержденный» праведник народов мира, действовавший в Моновице или в непосредственной близости от него. Польский крестьянин Джозеф Врона жил вместе с матерью Анной, сестрой Хеленой и братом Евгением в деревне Нова-Вийс округа Кенты Освенцимского уезда. Врона работал на Буну и наладил контакт с еврейскими узниками. Он помог сбежать рабам рабов, Якобу Триммеру (позже он стал известен под именем Макса Дриммера) и Менделю Шейнгезихту (Герману Шайну).

В те дни, когда Бьянка и Эстер читали написанный рукой Лоренцо призыв Примо сохранять спокойствие, а сам Лоренцо каждый день приносил друзьям полную менашку супа, Врона перерезал колючую проволоку и вывел Якоба и Менделя из лагеря. Если быть