Две жены моего мужа - Лия Султан

— Мама, давай потом поговорим. Я еще в больнице. Дильназ с тобой?

— Да.

— Поцелуй ее от меня, — сжимаю руль до боли в пальцах.

— Она вырывает у меня телефон. Хочет тебе что-то сказать.

— Пап! Папа! — громко зовет дочка. — Ты уже прилетел? Как ты съездил? Прости, я проговорилась маме, а потом ажекам (бабушкам).

Дильназ смеется, а у меня от ее звонкого голоса сердце заходится. Вспомнил, как мы с Зарой ее ждали, как она родилась, как я впервые взял ее на руки. Она — моя девочка от любимой женщины. И этим все сказано.

— Ничего страшного, — пытаюсь улыбнуться.

— Когда ты заберешь меня? Сегодня получится?

— К сожалению, на этих выходных нее получится, Диль. У меня...дела важные.

— Ну пааап, — дуется она. — Как же так?

— Прости, доча. Но я должен, — спотыкаюсь на следующей фразе и исправляюсь. — У меня важое дело завтра.

— Ладно. А на следующей неделе заберешь?

— Конечно.

— Ура! — радуется ребенок. — Ну все, папочка, пока-пока!

— Диля, подожди. Я тебя люблю, — признаюсь, закрыв глаза.

— И я тебя!

Мужчины не плачут. Так учил нас с Искандером отец. Но что же делать, чтобы стало легче? И когда все-таки станет?

***

Воскресным утром на центральном мусульманском кладбище тихо и не так многолюдно. Связи все-таки открывают многие двери, потому что мне удалось договориться о месте на самом крупном городском, а не за чертой Алматы. Отстраненно смотрю, как работники опускают в землю маленькое тельце, завернутое в белую материю, как положено в исламе. Вспоминаю слова врача о том, что у матери случилась истерика, когда она узнала о выкидыше и чтобы ее успокоить, ей вкололи успокоительное. Доктор сказала, что Лина требовала вернуть ей ребенка и считала, что его специально прячут от нее.

Я к Линаре не ходил, но понимаю, что мне придется ее забрать и привезти домой. А дальше…даже не представляю, что с ней делать дальше.

— Кудай-ай! (О, Всевышний!) — тихо восклицает кто-то позади меня. Оборачиваюсь и вижу низкую пожилую женщину лет семидесяти, чья седая голова покрыта светлым платком. Испещренное морщинами лицо тоскливо следило за процессом. — Твой?

— Мой, — промолвил я.

— Несчастная душа, — прошептала старуха. — Он бы все равно не выжил.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ — Не понял? — нахмурился я. — Апа (уважительное обращение к старшим среди казахов), вы о чем?

А она даже не смотрит на меня, а продолжает следить за работой сотрудников кладбища.

— Я мужа пришла навестить. А то каждую ночь ко мне приходит, просит прийти. Скучно ему. Холодно, — старушка резко переводит тему. — Меня ноги сами сюда привели.

— С вами все в порядке? Может, проводить вас к выходу?

— Я знаю, где выход, — внезапно она поднимает на меня свои уставшие, серые глаза. — А ты знаешь?

— Да, — киваю, все еще не понимая, что с ней.

— Нет, ничего ты не знаешь. Но ответы ищи у отца.

— Какие ответы? Мой папа умер больше года назад.

— Я знаю. Вон он стоит, — машет рукой на место чуть поодаль от захоронения. — Тоже смотрит. Прощение у тебя просит.

Кровь стынет в жилах от ее слов. Я смотрю туда, куда она показала, но разумеется никого не вижу.

— Что за шутки? — снова оборачиваюсь к незнакомке, но вижу, как она идет вдоль кладбищенской аллеи и что-то бубнит себе под нос. Еще одна сумасшедшая.

Глава 39

Никак не выходят из головы слова старушки о том, что ответы нужно искать у отца. Что за бред? А еще это ее “он тоже смотрит” до сих пор пробирает до костей. Потом вспоминаю, что она пришла на могилу мужа и сказала, что он разговаривает с ней каждую ночь. Что ж, каждый видимо сходит с ума по-своему.

После Астаны я планировал сразу же поехать в головной офис и взглянуть на тот самый приказ о многомиллионном премировании Линары. Но добрался только в понедельник, на следующий день после того, как похоронил мальчика.

В здании ловлю на себе удивленные взгляды еще на проходной. Меня здесь сто лет не видели, да и выгляжу я иначе — волосы стали чуть длиннее, появилась седина и приличная щетина. Рокировку провели даже в приемной, переселив меня в кабинет заместителя. Досадно ли мне? Обидно? Ударило ли это по моему самолюбию? Да. Но это сейчас последнее, о чем я думаю.

Едва вхожу в кабинет, как мой верный секретарь Марина Викторовна соскакивает со стула и несется обниматься. Она-то меня помнит совсем юнцом, потому что много лет работала с отцом и тестем.

— Карим! — отстраняется, придерживая за предплечья. — Ну наконец-то! Снизошел до нас! Как ты?

— Прекрасно, — улыбаюсь, смотря на ее сверху вниз. Хорошая женщина. — Как твои внуки?

— Ой, — слегка морщится она, — в садик пошли наконец-то. Но ладно они дети. Вы что тут с Искандером устроили? Ваш папа был бы очень недоволен.

— Приходится признать, что я наломал дров.

— В это сложно поверить.

— И мне тоже, но как я теперь часто говорю: “Я ничего не помню”. Это удобно, но создает массу проблем. Твой шеф у себя?

— Ты тоже мой шеф, — поправляет Марина.

— Самый главный который, — усмехаюсь я.

— Еще с обеда не вернулся. Девушка к нему приехала, — заговорщицки делает голос ниже и возвращается за стол. — Симпатичная.

— Вот как? А я даже не видел, — хмыкаю.

Дверь в приемную открывается, слышу шаги за спиной.

— Марина Викторовна, мне нужно срочно к Искандеру, — мужчина поворачивает голову в мою сторону и приоткрывает рот от удивления. — Карим Даниалович! Сколько лет!

— Здравствуй, Чингиз.

Он протягивает мне руку и я пожимаю ее. Всегда относился к нему ровно, а вот брат в столице двигался с ним, так как они ровесники. Чингиз еще при отце начал работать в столичном офисе, где подружился с Искандером, который пару лет руководил филиалом. Чингиз возглавлял финансовый отдел. Когда папа захотел, чтобы младший сын вернулся в город, Чингиз встал у руля в Астане. Но финансовый директор в головном офисе — это, конечно, другой уровень. Наш конфликт с Асланом