Сильвия - Э.В. Каннингем

— Попробуйте-ка в гостинице свободные установления завести, мигом со света сживут, а вот в мотеле можно. В мотелях чего только не делается, хотя, конечно, тоже разные они бывают, мотели то есть. И у меня тоже не монастырь, знаете ли. Даже у меня. Вот так-то. Я вам честно скажу. Либо чистенького из себя корчишь, либо делом занимаешься. Я занимаюсь делом. А как иначе-то, сами подумайте. Мне что, детектор лжи установить, что ли? Приезжают в три утра, регистрируются. А через два часа их уже след простыл. Мне как прикажете, до выяснения личности их задерживать? Мы ведь в свободной стране живем. Когда куда-нибудь едешь, брачное свидетельство брать необязательно. У меня хоть драк и прочего не бывает. А то есть местечки, так там по шесть раз на день белье перестилают. И несовершеннолетних готовы принять. Ну, и черт с ними. Вот у меня так: если клиенту явно двадцати нет, тогда, будь добр, брачное свидетельство предъяви. Правильно я делаю, мистер Маклин?

Я ничего не ответил, а он все что-то талдычил, талдычил всю дорогу. В Эль-Пасо, обзвонив Пибоди, Коэна и Сантоса, я принялся за дело как следует, показал им всем свое удостоверение, подписал какие-то бумаги о неразглашении. Каждый из них получил по пятерке — всего-то за то, что извлек из архива карточки за сентябрь 1948 года. Я эти карточки просматривал под пристальным наблюдением клерка и хозяина мотеля, во все глаза смотревшего, как бы я, раскопав, что нужно, не вздумал заявить, что ничего подходящего не нашлось.

— Идите вы к черту, — не выдержал я.

— Эй, полегче, полегче, — сказал он, — А то сейчас никаких карточек не будет.

— К черту! Я же сказал.

А карточка уже лежала передо мной на столе. Первый понедельник сентября 1948 года: «Мистер и миссис Оскар Стивенс. Авеню Форт Вашингтон, 4500, Филадельфия, штат Пенсильвания».

Зарегистрировались в десять вечера. На машине мистера Стивенса был нью-йоркский номер — он, видимо, не подумал, что клерк запишет и номер его машины. Хотя и адрес он выдумал не очень изобретательно. В Филадельфии нет авеню Форт Вашингтон, она в Нью-Йорке. И фамилию он сначала хотел написать другую — Стирнс; видно: «в» получилось, когда он исправил «р». Так что, похоже, не Оскар Стивенс, а Оскар Стирнс, а вот номер машины известен мне точно.

Я выложил сотню, тщательно скопировал регистрационную карточку. Потом велел хозяину мотеля убираться на все четыре стороны, правда, улыбаясь, чтобы он не вскидывался. Он на прощанье заметил, что никто не давал мне права оскорблять его и обзывать, как собаку. Я извинился.

Через четыре часа я был на борту самолета, летевшего в Нью-Йорк.

Часть 5

Энглвуд

Глава I

По данным автоинспекции штата Нью-Йорк, в 1948 году Оскар Стирнс — сорок один год, рост сто семьдесят сантиметров, вес восемьдесят семь килограммов, волосы каштановые, глаза голубые, белый — был владельцем «понтиака» с двумя дверцами. В 1950 году он купил новый «понтиак». В 1952 году обменял его на «бьюик» с четырьмя дверцами, а в 1955 вместо «бьюика» появился «кадиллак», зарегистрированный в инспекции штата Нью-Джерси. В этой инспекции мне сообщили, что с 1957 года у него есть и вторая машина, «форд» — вездеход. А адрес такой: усадьба «Гейблс», Клифлайн-драйв, Энглвуд, Нью-Джерси.

До того как покинуть штат Нью-Йорк, он с 1948 года жил по двум другим адресам. Первый: авеню Форт Вашингтон, 322, район довольно непрестижный, пришедшее в упадок гнездо тех, кто считается средними классами. Оттуда он перебрался на Девяносто первую улицу, ближе к Ист-Ривер, а уж затем в Энглвуд.

В 1948 году он работал коммивояжером, занимая довольно странную должность всеамериканского представителя стекольной компании «Деннинг». Специальностью этой компании было стеклянное оборудование, контейнеры и прочее для молочных ферм, годовой оборот — около трех миллионов долларов. Получал он тогда семь тысяч в год, к 1952 году цифра возросла до двенадцати тысяч с лишним, поскольку он стал вице-президентом компании, ведающим сбытом. Компания в тот год слилась с гораздо более крупной — «Декстер», они почти монополисты по стеклу, и Стирнс стал пятым помощником вице-президента по сбыту с зарплатой восемнадцать тысяч в год. К 1958 году эта цифра составляла уже сорок пять тысяч плюс акции, он теперь первый помощник вице-президента, ведающего сбытом.

Родился Стирнс 11 июня 1907 года в Олбени, штат Нью-Йорк, окончил колледж Колби, женат на Энн Ричардсон из Форрест-Хиллз, свадьба состоялась в сентябре 1940 года, венчали их в соборе Квин, в 1943 году призван на военную службу, два года находился в армии, демобилизован с благодарностью от командования. Принадлежит к методистской церкви, хотя посещает и епископальную, к которой принадлежит его жена. Трое детей: Роберт, род. в 1943; Джоан Энн, род. в 1946; Джеффри, род. в 1949. Член университетского клуба Нью-Йорка и загородного клуба «Пять дубов» в округе Берген. Член совета директоров коммунального совета в Энглвуде, член попечительского совета тамошней больницы. На фотографии запечатлен довольно симпатичный круглолицый человек с маленьким вздернутым носом, седеющий, в очках, за которыми видны светло-серые глаза.

Вот так складывалась деловая и личная жизнь Оскара Стирнса, и собрать все эти сведения было несложно — обычная работа в архивах. Поскольку в автоинспекциях сидят люди основательные, жизнь Оскара Стирнса лежала передо мной открытой книгой. Собирал материал, в основном, я сам, и было даже приятно, что наконец-то имею дело с фактами, а не с фантазиями и догадками. Помогало мне бюро расследований «Трибороу», нью-йоркский партнер бюро Джеффри Питерса в Лос-Анджелесе. Девяносто процентов рабочего времени частного детектива уходит на эту рутину, скучную, как всякая подготовительная деятельность. Я проехался по местам, где жил Стирнс. Разыскал две его фотографии — одну из специального журнала, вторую из ежегодного отчета его фирмы, и к концу третьего дня располагал на него самым полным досье. Было это в субботу.

Прошло почти пять лет с последнего моего приезда в Нью-Йорк, и уж не знаю, хорошо ли жить в этом городе, но вот возвращаться сюда через пять лет — дело совершенно особенное. У меня был номер в отеле «Парк Шератон», угол Пятьдесят шестой и Седьмой авеню, так что, стоя у окна, я видел Карнеги-холл и уголок Центрального парка, а подо мной бесконечным потоком струились машины и пешеходы, — и захватывало это зрелище так, как не захватывает ничто из мною виденного.

Летние вечера тут были намного прохладнее, чем в Эль-Пасо, скорее, как у нас, в Лос-Анджелесе. Я прогулялся дальше к центру, пообедал в кафе «Галлахер», где замечательное жаркое, и как самый настоящий провинциал, очутившийся в столице, — купил билет в театр — «Двое на качелях». Я был одинок, и мне нравилось мое одиночество. Весь вечер меня не оставляло чувство, что впервые за всю свою профессиональную жизнь я занят чем-то настоящим.