Лучшие годы Риты - Анна Берсенева

«С этим правда ничего не поделаешь. Поздно ей объяснять. Так до конца жизни и будет всех в корысти подозревать. Как, ну как можно даже предположить, что я от нее выгоды жду? Какая, в конце концов, мне от нее может быть выгода?!»

Но именно так мама и думала. Сознавать это было тягостно.

– Не переживай, дочка. – Наверное, вид у Риты стал такой, что мама решила ее ободрить. – Не помощница я тебе теперь, так хоть не обуза. И то хорошо.

– Хорошо, – машинально повторила Рита.

– Ну и езжай себе в свою Германию. – Мама улыбнулась. – Сколько тебе надо, столько там и будь.

Сколько ей придется пробыть в Германии, Рита не знала. Как пройдут роды, как будет чувствовать себя ребенок, она сама… Может, месяц, а может и полгода, что заранее загадывать?

– Меня в Москву зазываешь, а сама-то вон к немцам рожать едешь, – заметила мама. – Что ж в Москве своей не хочешь?

Рита не ответила. Объяснить маме разницу между родами в Германии и в России, пусть и в Москве, было даже труднее, чем описать ей состояние кардиологии в Меченосце.

Да что маме! Рита и сама не сразу осознала, что всего за какие-нибудь пять последних лет медицина переменилась в мире кардинально. И вместе с ней переменилось отношение к болезням. Они перестали восприниматься как что-то роковое – люди вдруг поняли, что вылечить можно если не абсолютно все, то очень многое, гораздо больше того, что можно было вылечить всего пять лет назад. Осознание этого вошло в умы, укрепилось и стало определять собою повседневную жизнь людей. И не потому, что кто-то постарался их в этом убедить, а потому, что это было правдой.

Может, роды у нее будут самые обыкновенные. Может, никакая особенная помощь ей не понадобится. Но выяснять это опытным путем Рита не хотела. А потому решила рожать там, где для здоровья ее ребенка будет сделано все, что придумано ясными умами всего мира к моменту его рождения.

Ну и как объяснишь это маме, если знаешь, что ее отношение к здоровью, в том числе собственному, определяется словами «Бог дал – Бог взял»?

– В Москве другое отношение к людям, – сказала Рита.

– Это да, – согласилась мама. – Сумасшедшая ваша Москва. В ней не то что рожать, воду из-под крана пить нельзя. То ли дело у нас в Меченосце! Родник через дорогу, я с канистрой хожу.

Больше Рита ничего говорить не стала. Ей было досадно, что она проехала сто пятьдесят километров за рулем, а теперь придется проехать столько же обратно, и все это без малейшего смысла. Только спина заболела.

– Ты Андреевне денег дай, сколько не жалко, – сказала мама. – Она и зайдет ко мне, и поможет. В туалет-то я сама хожу, но помыться или там что… И в магазин сходит. Только евро эти свои не давай, – предупредила она. – Андреевна их боится. Рублей оставь.

– Рубли обесцениваются, – сказала Рита.

– Кто тебе глупость такую сказал? С чего им обесцениваться? Да мы бы и знали, если б так.

«Откуда, интересно, вы с Андреевной знали бы, если по телевизору не говорят?» – подумала Рита.

Но произносить это вслух, конечно, не стала. Какой смысл?

– Дам рубли, – кивнула она.

Рита вышла из дома в том состоянии, которое ненавидела в себе и за которое ненавидела бы себя, если бы могла сейчас испытывать сильные чувства. Это было раздражение, притом раздражение пустое, не ведущее ни к каким действиям по исправлению раздражающей ситуации.

А как ее, ситуацию эту, исправишь? Перебираться в Москву мама отказывается категорически. Лечиться, значит, тоже, потому что лечить кардиологическое заболевание в Меченосце невозможно. Второй инфаркт может случиться в любую минуту. Рядом при этом окажется только дура-соседка, если вообще кто-нибудь окажется. Рита в этот самый момент, возможно, будет находиться на родильном столе в городе Бонне. Логически объяснить все это невозможно. Да и никак невозможно объяснить.

«Нельзя за руль в таком состоянии, – подумала она. – Посиди пять минут, успокойся».

Она села на лавочку на детской площадке. Воздух сумеречно густел, словно становился водою. Ей казалось, что она тонет в этой темной воде.

Давно Рита не уезжала из Меченосца с таким тяжелым чувством. То есть общение с мамой и раньше тяготило, но раньше не так все же явно обрушивалось на нее то, что Чехов называл гуртовым невежеством и считал разновидностью стихийного бедствия. В десятом классе задали по литературе доклад о письмах Чехова, тогда Рита и прочитала эти его слова, и запомнила, но как-то абстрактно запомнила, безотносительно к собственной жизни. Да и какое отношение это могло иметь к ее тогдашней, шестнадцатилетней, жизни?

А сегодня стихийная сила невежества обрушилась прямо на нее, и из-за того, что она исходила от родной матери, Рите стало совсем тошно.

Ребенок у нее в животе вертелся волчком. Он вообще был активным, этот то ли мальчик, то ли девочка, да и хитрым, наверное, раз лежал так, что врачи не могли определить его пол. Или не хитрым, а скрытным. Или предусмотрительным. Или безалаберным. Рита не могла его понять, поэтому относилась к нему с некоторой опаской.

– Привет, – услышала она и подняла глаза.

Вот так здрасьте! Отец ее ребенка стоял перед нею и смотрел на нее со спокойным безразличием. А как он, собственно, должен был на нее смотреть? Они не виделись с момента зачатия. И не сказать, чтобы Рита жаждала его увидеть.

– Привет, – ответила она. – А ты что здесь делаешь?

Гриневицкий пожал плечами на глупый Ритин вопрос.

– Мимо шел, тебя увидел, подошел.

В Меченосце же все рядом. Идешь по своим делам – обязательно мимо знакомого пройдешь. И почему не подойти?

Рита окинула его быстрым взглядом. А вдруг она сейчас поймет, что этот мужчина перестал быть ей посторонним? Все-таки беременность полна загадок, это она за семь месяцев успела заметить.

Никогда не была слезливой, а недавно разрыдалась от сентиментального спектакля «Посвящение Еве», на который пошла с приятельницей в Театр Вахтангова. Всю жизнь терпеть не могла тыкву, а в последние полгода поедала ее во всех возможных видах, чуть не корки готова была глодать, а вчера даже ночью встала, чтобы сварить себе тыквенную кашу. Никогда не боялась высоты, в Диснейленде опробовала самые безумные аттракционы, а теперь голова начинала кружиться оттого, что просто смотрела на Старопименовский переулок из окна своей квартиры.

В общем, Рита не очень удивилась бы, если бы ей захотелось броситься Гриневицкому на шею. Вот некстати был бы такой порыв! Как она это ему объяснила бы?

К счастью, подобного порыва у нее не возникло. Мужчина, который сутулясь возвышался над нею сейчас, был привлекателен для нее не больше, чем в ту минуту, когда она увидела его на встрече одноклассников. То есть до той минуты, когда выпила лишнего.