Все дороги ведут к тебе - Мариана Запата

– А вы как? – медленно спросил он, точно испытывая неловкость.

От этого я еще сильнее прониклась к нему симпатией.

– Отлично, – улыбнулась я. – Твой папа снова мне помогал. – Я посмотрела на букет из розовых и фиолетовых цветов. – Какие красивые!

Эймос протянул мне вазу:

– Это вам. От мамы и папы. Спасибо за то, что отвезли меня в больницу!

– О! – Я взяла вазу: она оказалась довольно тяжелой. – Большое спасибо! Красивые цветы. Только не стоило этого делать, мистер Роудс.

Я не видела выражений их лиц, потому что разглядывала букет, но тут парнишка сказал:

– Нет, они от моего другого папы.

– Ох… – Я посмотрела на него. Тогда где же они – его мама и другой папа? – Поблагодари их от меня. Им с тобой очень повезло! Я бы сказала «всегда пожалуйста», но лучше не надо.

Оба промолчали.

Я прижала вазу к бедру и тут вспомнила, о чем сказала Клара.

– Вообще-то у меня тоже есть для тебя одна вещь. – Я взяла со стола кристалл и протянула ему. – Едва ли ты помнишь, потому что был не в себе, когда мы ехали в больницу, но я звонила своей подруге. И она прислала тебе это. Он помогает исцелению. Прикладывай его к левому боку. Моя подруга надеется, что тебе станет лучше.

Пока я говорила, его брови неуклонно ползли вверх, но в итоге он кивнул, а разворачивать не стал. Видимо, решил сделать это в своей комнате.

– А ты знаешь, что я работаю с Джеки? – спросила я.

Эймос кивнул, все еще держа подарок в руке и прикидывая его вес.

– А я не знала, что вы знакомы. Клара сказала, вы друзья.

Я помолчала.

– Да, – ответил он тихим голосом и сунул подарок в карман. – Мы играем вместе. Музыку.

– Правда?

Джеки ни словом не обмолвилась о музыке, но, опять же, все наши разговоры были о работе. Дважды мы болтали о кино, но дальше этого дело не шло. Она всегда казалась такой неуверенной рядом со мной, и я не могла понять почему.

– Джеки тоже играет на гитаре, – добавил он почти смущенно.

– Я не знала.

– Мы играем в гараже, когда у меня нет проблем.

Парнишка метнул на отца выразительный взгляд, который тот не увидел, и я постаралась сохранить невозмутимый вид, чтобы, в свою очередь, не облажаться.

– Он играет блюз, – вставил мистер Роудс. – Но выступать перед другими не любит.

– Папа, – фыркнул пацан, заливаясь краской.

Я ободряюще улыбнулась ему:

– Играть перед другими трудно: все время думаешь, что тебя оценивают. Но лучше не париться, кто что думает или что сам накосячил. Все косячат! Всегда. Никто не безупречен, и большинству медведь наступил на ухо: бемоль сроду не услышат, хоть ты тресни.

Парнишка пожал плечами, очевидно, смущенный тем, что отец его сдал. Но мне показалось, что это было мило.

Мистер Роудс промолчал бы, не будь он доволен.

– Именно так, Эйм. Кому какое дело, что думают другие?

Отец подначивал его, чем снова меня удивил.

– А сам всегда меня поправляешь, когда нас слушаешь, – пробормотал Эймос. Лицо у него все еще пылало.

Я подавила улыбку.

– У меня много знакомых музыкантов, и, честно говоря, большинству из них – не всем, но большинству – нравится, когда с ними откровенны и их поправляют. Лучше знать, что что-то не так, и внести исправления, чем снова и снова повторять одну и ту же ошибку. Это стремно, но только так становишься лучше. Поэтому я пристаю к твоему отцу с вопросами. Потому что устала косячить на работе.

Эймос не взглянул на меня, но пожал плечами.

Я поймала взгляд мистера Роудса, подняла брови и улыбнулась. Стоическое выражение его лица не изменилось, но глаза немного приоткрылись, совсем чуть-чуть: вряд ли мне это показалось.

Эймос, который либо не хотел оставаться в центре разговора, либо был не в настроении болтать, положил руку на спинку отцовского стула, провел ногтями по перекладине и, помедлив, спросил:

– А вы снова… пойдете в поход?

– Думаю в следующий раз пройти по речному маршруту.

Парнишка вскинул глаза:

– А куда?

– К Пьедре. – Это было, пожалуй, самое популярное место в регионе. Я побарабанила кончиками пальцев по вазе. – Ладно, не буду вам надоедать. Еще раз спасибо за сегодня, мистер Роудс! А ты, Эймос, поправляйся. Спокойной ночи!

Я помахала еще раз и направилась к выходу. Ни один из них не последовал за мной, чтобы запереть дверь.

Было всего восемь. Я не очень устала, но приняла душ, выключила свет и забралась в постель с напитком, думая о треклятом маршруте, который сегодня упомянул мистер Роудс.

Там пропала мама.

На нем она погибла.

По крайней мере, мы почти не сомневались, что она пошла туда. Один из свидетелей, которых нашла полиция, утверждал, что они столкнулись с ней, когда шли обратно: она поднималась в гору. По его словам, вид у нее был бодрый. Она улыбнулась и спросила, как все прошло.

Больше ее никто не видел.

Маленькая острая боль вонзилась мне в сердце, и я сделала глубокий-глубокий вдох.

«Мама не бросила меня», – напомнила я себе примерно в миллионный раз за последние двадцать лет. Кто бы там чего ни говорил и ни намекал. Она не бросила меня намеренно.

Потом я достала планшет и включила скачанный накануне фильм, но, свернувшись калачиком под простыней, смотрела невнимательно. И в какой-то момент, очевидно, провалилась в сон, потому что очнулась с планшетом на груди и сильным позывом сходить в туалет.

Обычно я прекращала употреблять жидкость за пару часов до сна, чтобы не просыпаться. Еще был страх обмочиться, хотя ничего такого не случалось уже лет тридцать. Но сегодня, пока я смотрела фильм, выпила банку клубничной газировки.

И теперь, проснувшись в кромешной тьме, застонала от давления на мочевой пузырь и села на кровати.

Пошарила вокруг, нашла под подушкой телефон и, зевнув, отключила его от зарядного устройства. Затем поднялась, постучав по экрану, включила фонарик и направилась в ванную. Снова зевнула, свет включать не стала, чтобы не проснуться, выписала примерно пол-литра и вымыла руки.

Зевая, пошла назад, моргая от слабого свечения часов в микроволновке и лунного света, проникавшего через всегда приоткрытые окна.

И тут над головой что-то просвистело.

Я снова зевнула и в растерянности подняла руку, пытаясь направить луч фонарика вверх.

И боковым зрением увидела, как что-то летит.

Я пригнулась.

Летящая хрень развернулась в полете и, блин, двинулась прямо на меня.

Взвизгнув, я рухнула на пол, и, могу поклясться чем угодно, она пролетела почти над моей головой.

Я сдернула с кровати одеяло, которое лежало в ногах, потому что было слишком тепло, и, накинув его на голову и моргая, пыталась разглядеть нападавшего. Я практически не сомневалась, что это была летучая мышь: птицы не бывают настолько проворными.

Неужели она проникла внутрь, пока дверь была открыта? Как же я не заметила? На окне